Только тот не боится смерти, кто страшится жить.

Из послания неизвестного

Когда великая разлучительница собраний пришла за творцом "Прозы Иблиса"*, она не нашла его. Костры фетвы, утратив силу пожара, еще тлели в дремучих сердцах, и потому прославленный автор, следуя нехитрой конспирации, перебрался из дождливого Лондона в душный Нью-Йорк. Этот бессмысленный ритуал был приятной морокой для служб, прячущих под охрану угасающего светила пару лишних нулей.

Вздохнув, смерть метнулась через океан. Перелет занял мгновение. Несколько злополучных кораблей, случайно задетых ее нежным крылом, пропали без вести. Рыба, над которой мелькнула ее книжная тень, всплыла вверх животом.


В Нью-Йорке стояла глубокая, жаркая ночь. В недвижности уснувшего воздуха окно распахнулось c жутковатым вскриком. Разбуженный смертью, старик сел на постели. Шалман выглядел неготовым. У гостьи был немного тревожный вид, она опаздывала. Ее черная чадра покачивалась в свете уличного фонаря. Не веря глазам, писатель приглаживал два седых ручейка, упорно текущих по желтоватому, как пустыня, черепу.
– А где же...
– Азраил? – понимающе кивнула смерть.
Шалман вздрогнул, вспомнив, что Азраил не только многоног и многокрыл, но у него четыре лица, тело же состоит из кишащих глаз и бормочущих языков, соответствующих числу живущих.

– Он улетел за муллой Механи, – продолжила смерть, – духовным наставником народов. Трагическое совпадение. Не случись оно, и ангел не преминул бы лично...
Не дожидаясь конца, Шалман швырнул в лицо смерти антикварной чернильницей, и с прытью, немыслимой для 90-летнего старца, ринулся вон. Он захлопнул за собой дверь, но, отдышавшись, обнаружил, что стоит не в привычно затхлой и темной гостиной, а в прохладном саду.

Слева мелодично журчала молитву молочная река. Жгуты ее струй свивались в белые косы, источая туманность, мерцающую голубыми звездами. Первозданная свежесть окутала Хошди. «Млечный путь», – прошептал он. Справа струилось кроваво-багровое вино. Опытной ноздрей гурмана Шалман расслышал тончайшие соцветия, каковые не снились и благороднейшему из напитков – Chateau Petrus-Pomerol сороковых годов прошлого века, пыльную бутыль которого он купил как-то за унизительные для шедевра $9800. Вино, как и всё здесь, не молчало. Переливчатым контральто оно пело газели Хафиза.

Оторвав глаза от сверкающих струй, Хошди узрел вереницу луноликих девиц. Их лица, даже сквозь синеву чачванов, сшитых из гривы единорога, сияли невыносимой красотой. Иным было не более 14 лет. Идеальные, умащенные маслами смуглые тела танцовщиц неизъяснимым чудом просвечивали сквозь мрачные балахоны чадр. Тонкие разрезы в ткани обнажали длинные балетные ноги. Неужели он мертв? Зажмурившись, Шалман попытался ощупать дверную ручку, уже осознавая, что не хотел бы ее найти. Греза прекрасной гюрзой вползала в уставшее от одиночества сердце.

Надежда оправдалась. Он был в Раю. Песок под ним чутко шевелился, лаская босые стопы. Шелест дерев вышептывал имя: Шалман, Шалман...
В мозгу, вернее, в душе сами собой слагались слова, которые он скажет Ему. В них будет все, на что способен автор огромных романов: цветистость случайных метафор, магический ритм бесконечных повторов, щедрость бурлящего слова и, наконец, искренность. Пронзительная искренность покаяния. Но это позже, пока же он должен упиться садом и его плодами. Шалман Хошди расщепил ресницы и раскинул руки. Девицы, однако, его обходили. Обернувшись, он увидал небритое лицо оборванца, к которому они жадно стекались. На дальнем плане возник напуганный Механи, подталкиваемый исполинским четверолицым монстром.
В этот момент Кто-то тронул Хошди за плечо. Вздрогнув, он обернулся. Перед ним стоял Мухаммад.


Все изображения, избежавшие запрета хадисов, были похожи на Него не более, чем пустой холст на созвездие Живописца, или колотая грязная пиала на созвездие Чаши. Эту счастливую мысль и поспешил высказать свежеумерший, но пророк отмахнулся.

– Доволен ли ты своими трудами, Шалман? – спросил он.

Хошди буйно вспотел, несмотря на синеватую прохладу, веявшую из сада.

– Отвечай спокойно, ибо твои ответы не повлияют на твою судьбу, – сказал Мухаммад.
Бархатный баритон пророка и вправду успокоил Хошди. В конце концов, он уже в Раю.

– С одной стороны, я бы сказал, что мною были допущены определенные огрехи и отдельные досадные шутки, ошибочно принятые малочитающими, не очень далекими или открыто злонамеренными критиками за подшучивание над... э... С другой стороны...
– Я спросил не о шутках, – вновь успокоил его пророк, и недобрая ухмылка мелькнула в Его глазах. – Я спросил, хороши ли твои книги? Именно так, в твоем понимании, писал бы Иблис?
Хошди понял, что поза покорности здесь не в большой цене.
– Думаю, их успех среди миллионов может служить если не доказательством, то признаком известных достоинств моих книг.
– Каковы же они? – пророк, кажется, начал уставать, ибо смотрел куда-то поверх Шалмана, туда, где стоял бледный мулла. Мухаммад, казалось, разговаривает с ним, с Механи, и с тысячами других в одно и то же время. До Шалмана донесся обрывок: «Я спрашивал не о миллионах, а о смысле и прелести твоих проповедей».
Шалман решил блеснуть правдой.
– Думаю, мои работы гротескны, мифологичны, универсальны, язык их игрив, диалоги и описания искрятся неподражаемым юмором, которого как воздуха не хватает моим соперникам; трагизм же, который у меня парадоксально сочетается с ...
Пророк оглушительно зевнул.
– Меня никогда не веселили твои шутки, – сказал Мухаммад, – ибо они примитивны. Над твоим трагизмом я не пролил ни единой слезы, ибо истинный трагизм чурается дешевых приемов. Образование, которым ты себя славишь, поверхностно, как сумма заглавий книг. Диалоги надуманы, герои лишены глубины. Слог твой болтлив и безбрежен, самонадеян и нагл.
«Ни одну твою проповедь не сумел я дослушать», – сказал Он поверх Хошди.

«Почему, слепец к цвету, ты продолжал рисовать?» «Кто тебя, базарного торговца от Бога, понудил встать во главе государства?» «Свой страх перед женщиной ты продавал как святость и истовость».

Потом баритоны слились в бурю, в которой Хошди уже не мог разобрать ни дуновения смысла. Даже по кронам деревьев прокатилась дрожь, спугнув толпы невиданных птиц и роняя набухшие, как груди девственницы, плоды.
Потом грянула тишина.

Пророк смотрел на Шалмана, и в его мутноватом, почти бешеном взгляде таилось недоумение. Еще миг и он крикнет: «Что ты тут делаешь?» Чтобы достойно завершить беседу, Шалман сказал:
- Сказанное пророком неоспоримо. Но, вероятно, нашлись и у меня свои плюсы, раз я в Раю.
Пророк вдруг захохотал. Смех его оказался столь добрым, что из сада примчалась пара львов и принялась тереться о Его ноги.
- А кто тебе сказал, что ты в Раю? – прогремел Он и, повернувшись к мертвому спиной, пошел прочь быстрым шагом. Львы, играя хвостами, засеменили было за ним, но вскоре остановились и с яростью воззрились на Хошди. Их зрачки из желто-карих сделались ослепительно белыми.

Почва дернулась, и Шалман понял, что это не почва, а кожа. Кожа ладони Азраила, изрезанная ножами ветров. На соседней ладони бесновался мулла.


Они мчались сквозь дымные облака, грозы и смерчи, в молниях вспыхивали тысячи черных крыл. Россыпи сумасшедших глаз сверлили душу Шалмана Хошди, семь миллиардов языков шепелявили бред.

Шалман Хошди не чувствовал страха. На его лице уже был каменный, изваянный фетвой, вызов.
– Только один вопрос, – прокричал он сквозь грохот и гвалт, – вы наградили Раем и прелестными пэри оборванца, ублюдка и зверя, убившего людей?
Азраила настолько изумил этот вопрос, что он повис между небом и землей. Ангел смотрел на Хошди четырьмя остолбеневшими лицами, одно чудовищнее другого. На них скорчилось подобие муки.
– Он не убил и мухи, да простит мне известный писатель мой неизысканный стиль, – прохрипел ангел смерти на всех языках. – Тот, кого ты назвал оборванцем, – величайший пуштумский поэт. Его стихи давно знают в Раю, их поют даже самые непроходимые камни. Такого поэта мы не знали со времен желчного Омара Хайяма Хиясаддина Абу-ль-Фатх ибн Ибрахима, печального Махлави Джеллалудина Руми и блистательного Фарид-ад-дин Мохаммед бен Ибрахим Фарид ибн Аттара.
Произнеся их как священные имена, Азраил с негодованием отвернул свои грозные лица от Шалмана Хошди. И весь остаток пути страшный ангел декламировал какие-то строчки.


Когда они подлетали к чугунным воротам Ада, Азраил, видимо, дойдя до самого трогательного места поэмы, всхлипнул. И всхлип его породил вихрь. Потом еще один. И еще. И, наконец, зарыдал ангел в полную силу, и исторгнутые судорогами ураганы чуть не снесли с петель громаду ворот.
- Расслышал ли ты последнюю рифму? – обиженным голосом спросил Азраил.
- На пушту я не слышу ни слова, – злобно крикнул Хошди. – Да и понимаешь ли ты сам значение заученных строк?
Азраил снова завис. Видя замешательство чудовища, Шалман вонзил главный вопрос:
- Читал ли ты мои книги?
Ураган затих. Лица ангела переглянулись. Скрыть смущение на честном лице невозможно.
- Читать не умею, – сказал Азраил, – пишу лишь имена, и сам их стираю. Но память у меня неплохая, я помню всё. Твоих книг при мне не читали.
И тогда Шалман Шохди прочел ему наизусть семь отрывков. После паузы, показавшейся вечностью (здесь все ею казалось), ангел неожиданно прыснул. Его смешок породил вихрь. Шалман зачитал еще. Азраил осклабился, схватился руками за свои лиловые рты, но не сдержался. Шалман прочитал еще пару страниц, и Азраил загоготал. Шалман читал и читал. Поднявшийся ураган был такой силы, что ворота накренились, с визжащим скрежетом двинулись, и, наконец, сорвались с места. Из прохода хлынул поток зеленого света.

Когда смех утих и гигантские слезы, каждая размером с море, были стерты с раскрасневшихся лиц, Азраил пробормотал: «Что мы наделали... я так не смеялся со времен истории об Ала-ад-Дине, рассказанной мне Галланом.»
Пока ангел водружал ворота обратно, Шалман лихорадочно сочинял вопросы, которые успеет задать до того, как вкусит от древа Заккум. Того самого, чьи плоды – головы Шайтана, и которые, попав в живот, горят, как раскаленное масло, чтобы затем разорвать твое тело.
Развеселить неграмотного, даже если он ангел, не велика наука. Но можно ли разжалобить его так, чтобы он изменил судьбу умершего? Что, если у него найдутся знакомцы в любой другой геенне или, грех думать, даже в Эдеме? Как трогателен бы был такой поворот событий... Огромное, влюбленное в литературу чудовище везет тебя туда, куда заслужил ты всеми муками над неподатливым, предательским словом.

Шалман хотел прибегнуть к полувековому опыту избегания неизбежной тропы. Но чем земные увертки – все эти дешевые парики, черные очки, внезапные переезды, смена имен в гостиницах и даже телохранители, - могут помочь здесь? Он даже не уверен, что у него есть тело. С другой стороны... Неужели за каждую написанную букву его ждет теперь тысячелетняя казнь? Он вспомнил, что в Аду, если кожа твоя сгорит, на тебя натягивают новую – лишь бы не прервать бесценную цепь терзаний. Вспомнил и гнойные воды, хотя забыл, в чем их предназначение, но каким бы оно ни было, светлых мыслей не вызывало.

Когда зеленоватое свечение, по-своему дивное, и излучаемое, видимо, медленным огнем, оказалось вновь за ржавым чугуном ворот, Шалман Хошди тронул за ближайшую руку ангела смерти. Азраил, после чтения ставший дружелюбным, проверял работу задних крыльев. Он тепло взглянул на Шалмана мириадами глаз, и тот мягко спросил, нет ли у Азраила путей-дорог, ведущих в католический, протестантский или, в крайнем случае, хотя бы в еврейский рай? Кашлянув и тут же схватившись за ворота, Азраил дал понять, что сделай он такой шаг, и тогда сам в мгновение ока очутится в Аду. И поинтересовался, что заставляет Шалмана верить в существование иных мирозданий, если он умер и находится здесь. Разве мало было у него неприятностей в земной жизни?
- Тебе, кажется, понравились мои книги, - ответил Шалман, – тогда скажи, отчего пророк столь яростен?
- Почему ты решил, Хошди, что он яростен? Нам обоим пора. У меня еще столько трудов.
- Труды подождут, Азраил. У тебя незаменимая прислуга, имя ей легион, дай мне узнать хоть что-то, прежде чем... Ответь, почему в Раю человека встречает пророк, глумливый как дьявол?
В третий раз за все время их то ли короткого, то ли столетнего знакомства, Азраил остолбенел.
- А кто сказал тебе, что ты был в Раю? – повторил он вопрос Мухаммада.
- Глаза сказали мне.
- Ты не был в Раю, Шалман. Ты был у Иблиса. Ты образованный человек, ты должен читать простейшие знаки. Ты же видел, к примеру, падших женщин. Или кровавую реку.

- Разве то был не Рай? – в свою очередь изумился Хошди. – Деревья...

- Деревья! Мы были в Аду. Проклятый Шайтан сделал подражание Раю. Как видишь, я тоже попался на его дешевые козни. Он всякий раз меняет очертания своего «рая», что есть подражание райским свойствам, и подставляет подделку на нашем пути.

- А как же тот небритый юнец, над чьими стихами ты обливался слезами?

- Его совратил вор Иблис! Это случается. В отместку я иногда забираю его людей.

Шалман смотрел на ворота. Языки зеленого пламени – или они казались ему? – произносили имя Шалман, но трудно было понять, утешают они или шепчут проклятия.
- А что же там? – спросил он ангела, уже начистившего крылья.
- Что там? – иронически переспросил Азраил, развел руками и вспорхнул.
Сердце Шалмана Хошди сжалось. Он постарался еще раз ощупать дверную ручку позади себя, но и там не было ничего, кроме чернеющей пустоты.










________________
* Иблис – одно из имен Шайтана.