Avrukinesque (![[info]](http://p-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small} avrukinesku) wrote,@ 2007-08-15 02:34:00 |
|
Старая фильма
В этом тексте читающему не грозит ничего нового. Смерть матери – тема старая. Кто-нибудь ее назовет вечной, но вечность плохо согласуется с конечностью бытия, не говоря уже о скорби одного смертного существа по поводу смерти другого. И все-таки эти случайные, туманные и тающие на глазах фрагменты могут представить какой-то интерес для тех, кто ищет в книгах две противоположные вещи: déjà vu и jamais vu. Мы читаем чужие воспоминания, чтобы узнать что-то и о себе. О себе и той тихой, вкрадчивой тайне, которая всегда окружает тему смерти, а стало быть, и жизни. Не с той ли же целью мы пишем и свои, или кажущиеся своими, тексты? Не для того ли, чтобы прочесть их как чужие и увидеть знакомое чужими глазами. Так или иначе, о смерти темы говорить рано. По крайней мере до тех пор, пока мы способны испытывать благодарность, слова для которой ищутся слишком поздно.
Жизнь как черновик утопических мемуаров. Или рыхлый набросок сценария. Когда человек стоит на пороге неведомого (так деликатно именуют, возможно, кромешную тьму), то умирающего, по слухам, просят присесть перед дорогой. Он покоряется и ему, дабы не скучал в темноте, показывают старую фильму. В этой дрожащей, трескучей хронике запечатлена его жизнь. Но нужно быть отпетым синемафилом, чтобы алчно пересматривать каждое мгновение своей биографии. Необходимы ли зрителю эти запоздалые уроки? Разве хотел бы я еще раз войти в ледяные покои морга, чтобы увидеть М.? Или – снова – искаженные, почти птичьи очертания лица отца? Или опять вместе с архангелами-парамедиками влететь в квартиру к матери, чтобы увидеть ее, уже не дышащую, в кресле? Хотел бы пересматривать все моменты своего малодушия, бездушия или ничего мне не стоящего великодушия?
Творец фильмы не может не понимать, что такое эпическое полотно было бы невыносимо для зрителя. В иную воду лучше не входить ни единожды.
Потому лента, полагаю, подвергается монтажу. Но я заранее не хочу видеть чей-то произвольный монтаж, даже если финальная версия склеивается из самых лучезарных мгновений. Хотя бы часть работы лучше взять на себя.
Большое значение принято придавать первому воспоминанию. Оно сродни, якобы, большому взрыву и пролегомены грядущей (хотя для вспоминающего – ушедшей) жизни записаны именно в нем. Но куда важнее может оказаться нечто забытое, случившееся ранее. Или нечто забытое из более позднего времени. Существенным может оказаться также ложное воспоминание. Да и реальные события перемешиваются в памяти со снами, и воспоминание о таких снах притворяется подлинным. Плоха та реальность, с другой стороны, которая не мечтает стать чистым вымыслом. С учетом этих мелких фатальных неточностей и приступим к началу.
В начале был страх. Средняя Азия, Андижан, лето. Здесь я очнулся. До этого момента меня просто не было. Желтое солнце, желтый асфальт, золотистая пыль. Мне года три и мы идем с мамой по желтеющей улице Гастелло. Вдруг из-за стены выглядывает краснолицее чудовище. Оно издает к тому же пронзительный крик. Я отшатываюсь и тоже кричу, пытаясь спрятаться в мамину руку. Решительное бегство от мира, видимо, было поспешно заложено чьей-то доброй рукой на генном уровне, записано в скрижали ДНК. По сю пору есть странная склонность брать женские ладони и прикрывать ими, как монетами, собственные глаза.
Чудовищем послужил соседский мальчишка, нацепивший страшную маску и испустивший вопль. Он словно знал, что ничто в мире не может испугать так, как это красное лицо и этот крик. Мама сказала: «Да что с тобой, это всего лишь маска...» Я повторил про себя эти звуки, и первым спрятанным в тайнике словом стала маска. Страшное приобретение – слово, которое опасно произнести. Жаль, нельзя провести исследование, как первое тайное слово влияет на судьбы. Не зная значения, я наверняка придал маске космический смысл, включив в него кошмарное существо с телом мальчишки, болезнь, приводящую к страшному лицу и, наконец, сам страх. С воистину же неприятной маской, львиным лицом прокаженного, встретился многим позже и уже в другом, хотя тоже желтом от солнца пространстве.
А шли мы в садик к Рае, носящей то же имя, что и мама, то есть шли мы почти что в Рай. Формальное имя матери воспринимается как псевдоним для чужих. Для меня и моей старшей сестры мама была (мы обсуждали) сокровенным именем, не имеющим ничего общего с бесчисленными чужими матерями, чье единое имя неотличимо от сокровенного только на слух. Омонимы, сказали бы мы с вами теперь. Когда другой ребенок выкликивал свою родительницу, он мне казался пародией на меня, а его пресловутая «мама» карикатурой на подлинную. Зависть к чужим матерям пришла позже. Как приходила к древним племенам зависть к чужим богам, и им вдруг начинало казаться, что местный бог – лишь жалкое подобие прекрасного бога соседей.
Рая, к которой мы шли, была прелестной татаркой. Сейчас бы в такую райскую татарку я мог безнадежно влюбиться: тонкая кость, сверкающие на солнце черные волосы, смугловатая кожа, длинные пальцы, идеальная грудь, огромные карие глаза, точеные ноги в желтых сандалиях, улыбчивость, переливающаяся в смех, и вот я сижу у нее на хрупких коленях. Ее дядя, носящий уютное имя Иса, покачивается в деревянном кресле с сигарой в зубах. Где взял он сигару в те сказочно-суровые времена? Сквозь прикрывающие нас ладони виноградника сочится солнце, разбрасывая желтые кляксы: на дядю Ису, на обеих Рай, на мои руки и синюю воду маленького бассейна. Когда эти пятна раскалятся добела, будет обед. В бассейне плавают импортные утята, от чьей ароматной желтой резины нельзя оторваться. И я, как наркоман, их нюхаю, нюхаю, пытаясь вынюхать до конца. Но счастье вдыхания неисчерпаемо. У Раи и дяди Исы меня оставляют обычно до глубокого вечера, но все проведенные у них вечера сожжены в памяти. Я вижу только костры. Вероятно, дядя Иса что-то жарил на огне. Если бы мама была жива, я мог спросить про детали. Она рассказала бы, кем работал Иса, была ли у него жена, и если да, то как ее звали и в каком году умерла, не приснилась ли мне сигара, была ли у них собака по кличке Акбар, кто (и где) были родители Раи, за кого она вышла замуж. Мама помнила абсолютно все обо всех до последнего дня. Еще неделю назад никто не мешал мне спросить.
08-07-07
Настоящее, вопреки его имени, мы не ставим ни в грош. Но стоит ему в дешевых песочных часах перетечь в прошлое, как мы начинаем, дрожа над песчинками, восстанавливать его бесценный антикварный облик.
(...)
В этом тексте читающему не грозит ничего нового. Смерть матери – тема старая. Кто-нибудь ее назовет вечной, но вечность плохо согласуется с конечностью бытия, не говоря уже о скорби одного смертного существа по поводу смерти другого. И все-таки эти случайные, туманные и тающие на глазах фрагменты могут представить какой-то интерес для тех, кто ищет в книгах две противоположные вещи: déjà vu и jamais vu. Мы читаем чужие воспоминания, чтобы узнать что-то и о себе. О себе и той тихой, вкрадчивой тайне, которая всегда окружает тему смерти, а стало быть, и жизни. Не с той ли же целью мы пишем и свои, или кажущиеся своими, тексты? Не для того ли, чтобы прочесть их как чужие и увидеть знакомое чужими глазами. Так или иначе, о смерти темы говорить рано. По крайней мере до тех пор, пока мы способны испытывать благодарность, слова для которой ищутся слишком поздно.
Жизнь как черновик утопических мемуаров. Или рыхлый набросок сценария. Когда человек стоит на пороге неведомого (так деликатно именуют, возможно, кромешную тьму), то умирающего, по слухам, просят присесть перед дорогой. Он покоряется и ему, дабы не скучал в темноте, показывают старую фильму. В этой дрожащей, трескучей хронике запечатлена его жизнь. Но нужно быть отпетым синемафилом, чтобы алчно пересматривать каждое мгновение своей биографии. Необходимы ли зрителю эти запоздалые уроки? Разве хотел бы я еще раз войти в ледяные покои морга, чтобы увидеть М.? Или – снова – искаженные, почти птичьи очертания лица отца? Или опять вместе с архангелами-парамедиками влететь в квартиру к матери, чтобы увидеть ее, уже не дышащую, в кресле? Хотел бы пересматривать все моменты своего малодушия, бездушия или ничего мне не стоящего великодушия?
Творец фильмы не может не понимать, что такое эпическое полотно было бы невыносимо для зрителя. В иную воду лучше не входить ни единожды.
Потому лента, полагаю, подвергается монтажу. Но я заранее не хочу видеть чей-то произвольный монтаж, даже если финальная версия склеивается из самых лучезарных мгновений. Хотя бы часть работы лучше взять на себя.
Большое значение принято придавать первому воспоминанию. Оно сродни, якобы, большому взрыву и пролегомены грядущей (хотя для вспоминающего – ушедшей) жизни записаны именно в нем. Но куда важнее может оказаться нечто забытое, случившееся ранее. Или нечто забытое из более позднего времени. Существенным может оказаться также ложное воспоминание. Да и реальные события перемешиваются в памяти со снами, и воспоминание о таких снах притворяется подлинным. Плоха та реальность, с другой стороны, которая не мечтает стать чистым вымыслом. С учетом этих мелких фатальных неточностей и приступим к началу.
1. Маска
В начале был страх. Средняя Азия, Андижан, лето. Здесь я очнулся. До этого момента меня просто не было. Желтое солнце, желтый асфальт, золотистая пыль. Мне года три и мы идем с мамой по желтеющей улице Гастелло. Вдруг из-за стены выглядывает краснолицее чудовище. Оно издает к тому же пронзительный крик. Я отшатываюсь и тоже кричу, пытаясь спрятаться в мамину руку. Решительное бегство от мира, видимо, было поспешно заложено чьей-то доброй рукой на генном уровне, записано в скрижали ДНК. По сю пору есть странная склонность брать женские ладони и прикрывать ими, как монетами, собственные глаза.
Чудовищем послужил соседский мальчишка, нацепивший страшную маску и испустивший вопль. Он словно знал, что ничто в мире не может испугать так, как это красное лицо и этот крик. Мама сказала: «Да что с тобой, это всего лишь маска...» Я повторил про себя эти звуки, и первым спрятанным в тайнике словом стала маска. Страшное приобретение – слово, которое опасно произнести. Жаль, нельзя провести исследование, как первое тайное слово влияет на судьбы. Не зная значения, я наверняка придал маске космический смысл, включив в него кошмарное существо с телом мальчишки, болезнь, приводящую к страшному лицу и, наконец, сам страх. С воистину же неприятной маской, львиным лицом прокаженного, встретился многим позже и уже в другом, хотя тоже желтом от солнца пространстве.
А шли мы в садик к Рае, носящей то же имя, что и мама, то есть шли мы почти что в Рай. Формальное имя матери воспринимается как псевдоним для чужих. Для меня и моей старшей сестры мама была (мы обсуждали) сокровенным именем, не имеющим ничего общего с бесчисленными чужими матерями, чье единое имя неотличимо от сокровенного только на слух. Омонимы, сказали бы мы с вами теперь. Когда другой ребенок выкликивал свою родительницу, он мне казался пародией на меня, а его пресловутая «мама» карикатурой на подлинную. Зависть к чужим матерям пришла позже. Как приходила к древним племенам зависть к чужим богам, и им вдруг начинало казаться, что местный бог – лишь жалкое подобие прекрасного бога соседей.
Рая, к которой мы шли, была прелестной татаркой. Сейчас бы в такую райскую татарку я мог безнадежно влюбиться: тонкая кость, сверкающие на солнце черные волосы, смугловатая кожа, длинные пальцы, идеальная грудь, огромные карие глаза, точеные ноги в желтых сандалиях, улыбчивость, переливающаяся в смех, и вот я сижу у нее на хрупких коленях. Ее дядя, носящий уютное имя Иса, покачивается в деревянном кресле с сигарой в зубах. Где взял он сигару в те сказочно-суровые времена? Сквозь прикрывающие нас ладони виноградника сочится солнце, разбрасывая желтые кляксы: на дядю Ису, на обеих Рай, на мои руки и синюю воду маленького бассейна. Когда эти пятна раскалятся добела, будет обед. В бассейне плавают импортные утята, от чьей ароматной желтой резины нельзя оторваться. И я, как наркоман, их нюхаю, нюхаю, пытаясь вынюхать до конца. Но счастье вдыхания неисчерпаемо. У Раи и дяди Исы меня оставляют обычно до глубокого вечера, но все проведенные у них вечера сожжены в памяти. Я вижу только костры. Вероятно, дядя Иса что-то жарил на огне. Если бы мама была жива, я мог спросить про детали. Она рассказала бы, кем работал Иса, была ли у него жена, и если да, то как ее звали и в каком году умерла, не приснилась ли мне сигара, была ли у них собака по кличке Акбар, кто (и где) были родители Раи, за кого она вышла замуж. Мама помнила абсолютно все обо всех до последнего дня. Еще неделю назад никто не мешал мне спросить.
08-07-07
2. Синдбад
Настоящее, вопреки его имени, мы не ставим ни в грош. Но стоит ему в дешевых песочных часах перетечь в прошлое, как мы начинаем, дрожа над песчинками, восстанавливать его бесценный антикварный облик.
(...)
