Avrukinesque (avrukinesku) wrote,
Avrukinesque
avrukinesku

ВОКРУГ И ОКОЛО ХЕРНАНДЕСА (1)

Короткий роман

"Умрем, но сдадимся".
З.Тхоржевский,
чемпион мира по игре в поддавки

Кого ни коснись – провалишься в бездну. Даже в потустороннем магазине Гуд Гайс*, представьте, есть живые люди. Так обычно мы называем тех, кто похож на нас. Но кто не похож? В отличие от прочих магазинов и базаров, тут кричат и себя продают сами товары. В телевизорах боксируют, на мониторах стреляют, телефоны с блатным акцентом исполняют Моцарта. И из-за каждого угла выскакивает гуд гай: «Can I help you?».
Чтобы рассмотреть в гудгае человека, нужно приникнуть к амбразуре своих глаз. И вы увидите чужую жизнь.
__________________
* Good Guys (букв. «Хорошие Ребята») – сеть крупных американских магазинов, торгующих электроникой.

1
Телефонно-калькуляторный "департамент". Джошуа Браун – ангелоподобный или, проще говоря, кудрявый младший продавец. Лет 27. С чувством умственного превосходства он раболепствует перед 40-летним менеджером, лысым Бобом Франклином. Когда голова Боба, обрамленная с боков останками пепельных водорослей, выплывает из-за рифа, скалярия Джошуа чувствует себя зеброй при виде льва. Ибо Боб увольняет сплеча. Глазом не моргнув. Или наоборот, моргнув. Так, накануне, Боб мановением ресницы уволил Энрике бедного Хернандеса. Несчастный проработать не успел и десятка лет.

Но и меченосец Боб, генерал телефонного закутка, робеет перед Барброй Пески, барракудой из правления. У незамужней Пески есть непривычная для окружающих привычка. Она любит загримироваться и совершить инспекцию в подшефных магазинах. Все это знают. Но никогда не знают, в каком обличье она явится. До самого увольнения.

Вчера, прикинувшись старой девой (в чем не было нужды), капризной, крикливой, глухой, да еще в шляпке, Барбра целенаправленно зацокала на крокодиловых туфлях (всегда оставляет один намек) к телефонно-калькуляторной стойке.
Она извела Энрике примеркой телефонов и, приметив летучую гримаску, спросила, давно ли сеньор Хернандес перешел мексикано-американскую границу. Энрике, который перешел ее двенадцать лет назад, спросил в ответ, давно ли у мэм столь крокодиловый цвет лица. И сгорел, как безродный метеорит.
Но целью Барбры был Боб. А мексиканец – так, лишь камушек, откинутый носком крокодиловой туфли. Энрике Хернандес и всё, что входит в это имя, значенья не имел и не имело: как личность, как сложнейший организм, включая ДНК, Энрике собственно, как класс, мужчина, как поэт, млекопитающее, неповторимое творение природы, с его усами, лояльными глазами, 35 годами бесценной и бесцельной жизни, с его фотографиями предков (и в том числе розоватым дагерротипом благообразного Эстебана Мурильо Хернандеса на коне, прадеда по материнской линии, виднейшего участника судьбоносной мексиканской революции (в которой кто-за-что-и-с-кем, – уж мало кто нынче помнит), с его, Хернандеса, жалкими буррито по утрам, его неподражаемой родинкой на мочке левого уха, его тончайшими шутками о нереальности происходящего, его доскональным знанием мексиканского кино, почти досочиненными, поскольку трудно сочиняемыми, стихами, его полуженою Розанжелой (бразильянкой, надменно хранящей кофе в холодильнике: «Бразилия – самая, видите ли, кофейная страна в мире», строгим голосом, ибо речь о духовности); так как формально, да и реально она жена не Энрике, а одышливого, тучного Гаэтано Велозо, торговца марихуаной (именующего себя наркобароном) и тезки великого бразильского певца, которого Энрике ненавидит за одно лишь имя, и от которого (наркобарона) она никак уйти не может, ибо у него тут же случается паралич, инфаркт или таинственная болезнь легионеров (и потому симптомы каждый раз другие), и от чего Энрике тоже устал смертельно; да и не в том ли причина, что сам он бесконечные семь лет сидит, точнее, ходит продавцом в «Гуд Гайс», хотя и высидел, точнее, выходил 13 долларов в час, если комиссионные раскидать почасово, но сколько нам таких часов осталось жить? – кричит она бывало; ведь в 35 (она же) другие дорастают до, мы минимум возьмем, менеджера: «Ты мог бы стать по крайней мере Франклином! А ты – Хернандес, Хернандес навсегда...», – плачет Розанжела не столько по нему, сколько (между нами) по себе, так как забросила курсы сценаристов сериалов, а меж тем учитель, дон Альфредо, говорил, что у нее талант, светящийся во всем: в челе, походке, талии, особенно же в... ах, да так ли это важно; плати «Гуд Гайс» Энрике хотя бы $20 в час, это уже означало бы дом, пускай не в Малибу, но в верной уж Марвиста, а если $30, то это почти Марина-дель-Рэй, в одном шагу от океана, хотя не Малибу, конечно, но все-таки как люди, живущие достойно единственную жизнь, тогда ради святой Марии, чего б любимому Энрике и не цвести в этих GG хоть до скончанья света, как продолжают цвесть иные сорванные и, по сути, уж полумертвые цветы; но дело не в деньгах.

А в чувствах. Ведь и Велозо, ветеран притворств, не так чтоб нищ. Но слыть супругой наркодельца – не лучше, чем подругой продавца. Там – лоснящийся живот, здесь – унылая костлявость. Там – в переднике, фасоль и тапиока. Здесь – «Luna», ударение на у, дешевое кафе на «романтичной» улице Орландо и те же, господи, фасоль и тапиока. Как говорят в Бразилии, по браку и любовник.
А исподнее?

Сколько еще Энрике Хернандес будет носить эти серые с, как бы сказать, обожженной солнцем (оно же – время) интимной областью бледные трусы? Кальвина, кажется, Кляйна. Кальвин этот Кляйн, судя по вшитому имени, вначале сам, похоже, снашивает исподнее, и, сносив, сдает в преисподнюю – дешевые магазины «Росс», где уж пасется наш поэт. Когда б мы знали. А брюки? Их приобрел со скидкою Энрике в прошлом тысячелетии, не раньше. То есть не позже. А коричневые, как ее заплаканные глаза, туфли «Кларк» кембрийского периода? Это было любимое выражение дона Альфредо: «Так писали в кембрийском периоде. В то время как современная мыльная опера заставила бы побледнеть и самого Шекспира...».
А однокомнатная конура на кошмарной улице Буэна-Виста, которую презирают даже русские? Размером с просторную могилу. Само название этой квартиры, «single», дурной знак... Кто из живших в «сингле» добился в жизни хоть чего-то? В лучшем случае такой человек умирает, вынося мусор.
С другой стороны, Энрике – единственный, кто заставляет ее смеяться детским, разоблачающим натуру, смехом. Отчего мы, женщины, так ценим эту их способность? Такая же энигма, как цветы. Про Гаэтано, например, Энрике мог сказать: «Если бы он был так умен, как ревнив. Или так импозантен, как пузат».
И, говоря о его ревности. Вначале, в силу свежести и новизны она нравилась Розанжеле, но дальнейшие ее приступы вызывали одну лишь ненависть. Гаэтано ухитрялся наносить свои паранойяльные звонки именно в те незабвенные моменты, когда, благодаря Энрике, Розанжела забывала о существовании не только Гаэтано, но и целого мира, включая, грех сказать, и самого Энрике. Некогда приятный пассаж сороковой симфонии Моцарта, который ее телефон гнусавил на свой злобно-карликовый манер, из-за фатальной связи с наркобароном, вскормил в Энрике бескомпромиссную моцартофобию. Усугубляемую провинциальным сюсюканьем Розанжелы, в котором, по ее (тоже провинциальному) мнению, не было ничего провинциального. И вообще личного. Разметанная на простынях и еще миг назад не помнящая даже номера своего Social Security*, но уже на третьей ноте собравшись, она прерывала гнусную моцартиану своими копакабанскими окончаниями: «Да, Каэтаньо. Нет, Каэтаньо. Где я? Что значит я? То есть где? Что значит где? Еду по Орландо-стрит и заворачиваю на Ла Бреа. Ой, полицейский. Перезвоню, Каэтаньо». От этого португальского кэканья в имени Гаэтано, раздражающего испанское ухо Энрике, ему некуда было бежать. Но присутствие геометрии в истории почему-то успокаивало наркобарона. Энрике, мысленно узурпируя место ревнивца, непременно бы спросил, каким это образом можно свернуть на параллельную улицу, находящуюся в десятке кварталов. Но наркодилер жил, того не зная, во вселенной Лобачевского. Грудной тембр Розанжелы и особенно ласкательное окончанье (Каэта-ньо) убеждали супруга сильнее жизни.
Хотя в какой-то звериной прозорливости мохнатому Велозо не откажешь. Ведь до появления Энрике ни в ревности, ни в сомнениях, ни вообще в каком-либо особом отношении к Розанжеле наркобарон замечен не был. Прознав же про знакомство, он рявкнул как-то, что этот, из «Гуд Гайс», опасен. «Опасен для кого?» – вскинулась она. «Для семьи». «Для какой, к дьяволу, семьи?» – хотела она воскликнуть, но вспомнила о Романе. Если бы не семилетняя Романа, не знающая, что папа не ее отец, но знающая, что он специалист по травам, спасающий людей, и любящая его с той необъяснимой силой, с какой дети любят только таких вот лысеющих, обрюзгших горемык, не ведающих, что они несчастны, – если бы не Романа, чуть что рыдающая: «Папочка, не уходи!» – Розанжела давно была бы счастлива. Или несчастна, но все-таки с другим. В периоды изгнаний Велозо из жизни Розанжелы всегда повторялась эта рвущая сердце (corazon) сцена. Гаэтано начинал хмуро паковать свои вещи: чемоданы, баулы, мешочки, пакеты, планшеты, портфели и даже папки с марихуаной. Сносил вещи в прихожую. Там попадались и толстые книги: книга долгов за прошлый год, книга за этот. Тут Романа обычно и кричала: «Папочка... и т.д.». Велозо грузно присаживался на баул и сопел. Романа обхватывала его не лебединую шею: «Бедный папочка, он умрет на улице...», и впечатлительный Велозо, представив свою кончину, тоже ронял слезу. Если Розанжела и здесь молчала, возникали небезопасные симптомы. В последнее время, как сказано, за Велозо всерьез взялась болезнь легионеров. Это могла быть и пляска св. Витта, но именно болезнь легионеров заставляла страждущего рухнуть тут же на баулы. «А черт, пузырь! На этот раз пузырь...» – стонал он. «Что с тобой?» – не выносило сердце (corazon) Розанжелы, – какой пузырь?» «Ничего... у меня опухает желчный... смотри телевизор... пузырь». «Где? Где? Покажи!» «Не важно, – хрипел Велозо, – я ухожу». И полз к двери, хотя понятно, что и до лифта не дотянуть. Прорвет желчь. Мать и дочь бережно, как бомбу с сахаром, несли Велозо в постель. Сам посуди, Энрике, могла ли я бросить его в такую минуту?
«Жизнь состоит из минут», – отвечал Энрике, мстя за часы и годы. Боже, как Розанжела ненавидела неизгнанного, да и неизгоняемого Велозо, как мечтала увидеть его не в могиле, нет, но, наконец, в объятиях другой, пусть даже прекрасной, хотя и толстоватой незнакомки, с ужасной мордой, пусть даже юной, не без прыщей и лет на восемь старше Розанже

(продолжение следует)

Copyright: Vdm Avrkn, 2002
Subscribe

  • (no subject)

    Количество людей, которых периодически что-то "заставляет задуматься", заставляет задуматься.

  • Argumentum Sosisologicum

    "И все таки они вертятся" Если вы украли большую сумму денег (речь не о П-не, вы удивитесь), то меры предосторожности известны. Старайтесь с…

  • (no subject)

    Давно уж я привык укладываться поздно Не успел запостить мандельштамовское про золотистый мед, как напала бессонница, в борьбе с которой заглянул…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 15 comments

  • (no subject)

    Количество людей, которых периодически что-то "заставляет задуматься", заставляет задуматься.

  • Argumentum Sosisologicum

    "И все таки они вертятся" Если вы украли большую сумму денег (речь не о П-не, вы удивитесь), то меры предосторожности известны. Старайтесь с…

  • (no subject)

    Давно уж я привык укладываться поздно Не успел запостить мандельштамовское про золотистый мед, как напала бессонница, в борьбе с которой заглянул…