Avrukinesque (avrukinesku) wrote,
Avrukinesque
avrukinesku

Categories:

История Шалмана Захди





                                                                                  1
Когда великая разлучительница собраний пришла за творцом “Прозы Иблиса”, она не нашла его. Костры фетвы, утратив силу пожара, еще тлели в дремучих умах. Прославленный автор, следуя нехитрой конспирации, в очередной раз перебрался из промокшего Лондона в душный Нью-Йорк. Этот ритуал был приятной морокой для служб, прячущих под охрану угасающего светила немного лишней цифири.

Вздохнув, смерть метнулась через океан. Перелет занял мгновение. Несколько злополучных кораблей, случайно задетых ее нежным крылом, пропали без вести. Рыба, над которой мелькнула ее книжная тень, всплыла вверх животом.

В Нью-Йорке стояла глубокая жаркая ночь. В недвижности уснувшего воздуха окно распахнулось c жутковатым вскриком. Разбуженный смертью, старик сел на постели. Шалман выглядел неготовым. У гостьи был немного тревожный вид, она опаздывала. Ее черная чадра покачивалась в свете уличного фонаря. Не веря глазам, писатель приглаживал два седых ручейка, упорно текущих по желтоватому, как пустыня, черепу.
– А где же...
– Азраил? – понимающе кивнула смерть. Шалман вздрогнул, вспомнив, что Азраил не только многоног и многокрыл, но у него четыре лица, тело же состоит из кишащих глаз и бормочущих языков, соответствующих числу живущих.
– Он улетел за муллой Механи, – продолжила смерть, – духовным наставником многих. Так уж совпало. Иначе ангел бы сам...

Не дожидаясь конца, Шалман швырнул в лицо смерти антикварной чернильницей, и с прытью, немыслимой для 90-летнего старца, ринулся вон. Он захлопнул за собой дверь, но, отдышавшись, обнаружил, что стоит не в привычно затхлой и темной гостиной, а в прохладном саду.

Слева мелодично журчала молитву молочная река. Жгуты ее струй свивались в белые косы, источая туманность, мерцающую голубыми звездами. Первозданная свежесть окутала Захди. «Млечный путь», – прошептал он. Справа струилось кроваво-багровое вино. Опытной ноздрей гурмана Шалман расслышал тончайшие соцветия, каковые не снились и благороднейшему из напитков – Chateau Petrus-Pomerol сороковых прошлого века, пыльную бутыль которого он купил как-то за унизительные для шедевра $9800. Вино, как и всё здесь, не молчало. Переливчатым контральто оно пело газели Хафиза.

Оторвав глаза от сверкающих струй, Захди узрел вереницу луноликих девиц. Их лица, даже сквозь синеву чачванов, сшитых из гривы единорога, сияли невыносимой красотой. Иным было не более четырнадцати лет. Идеальные, умащенные маслами смуглые тела танцовщиц неизъяснимым чудом просвечивали сквозь мрачные балахоны чадр. Тонкие разрезы в ткани обнажали длинные балетные ноги. Неужели он мертв? Зажмурившись, Шалман попытался ощупать дверную ручку, уже осознавая, что не хотел бы ее найти. Греза прекрасной гюрзой вползала в уставшее от одиночества сердце.
Надежда оправдалась. Он был в Раю. Песок под ним чутко шевелился, лаская босые стопы. Шелест дерев вышептывал имя: Шалман, Шалман...

В мозгу, вернее, в душе сами собой слагались слова, которые он скажет Ему. В них будет все, на что способен автор огромных романов: цветистость случайных метафор, магический ритм повторов, щедрость бурлящего слова и, наконец, искренность. Пронзительная искренность покаяния. Но это позже, пока же он должен упиться садом и его плодами. Шалман Захди расщепил ресницы и раскинул руки. Девицы, однако, его обходили. Обернувшись, он увидал небритое лицо оборванца, к которому они жадно стекались. На дальнем плане возник напуганный Механи, подталкиваемый исполинским четверолицым монстром.

В этот момент кто-то тронул Захди за плечо. Вздрогнув, он обернулся. Перед ним стоял пророк.
Все изображения, избежавшие запрета хадисов, были похожи на него не более, чем пустой холст на созвездие Живописца, или колотая грязная пиала – на созвездие Чаши. Эту счастливую мысль и поспешил высказать свежеумерший, но пророк отмахнулся.

– Доволен ли ты своими трудами, Шалман? – спросил он.
Захди буйно вспотел, несмотря на синеватую прохладу, веявшую из сада.
– Отвечай спокойно, ибо твои ответы не повлияют на твою судьбу, – сказал пророк. Этот бархатный баритон успокоил Захди. В конце концов, он уже в Раю.
– С одной стороны, я бы сказал, что мною были допущены определенные огрехи и отдельные досадные шутки, ошибочно принятые не очень начитанными, не очень далекими или открыто злонамеренными критиками за подшучивание над... э... С другой стороны...
– Я спросил не о шутках, – вновь успокоил его пророк, и недобрая ухмылка мелькнула в его глазах. – Я спросил, хороши ли твои книги? Именно так, в твоем понимании, писал бы Иблис?

Захди понял, что хитроумная учтивость под видом покорности здесь не в большой цене.

– Думаю, их успех среди миллионов может служить если не доказательством, то признаком известных достоинств моих книг.
– Каковы же они? – собеседник, похоже, начал уставать, ибо смотрел куда-то поверх Шалмана, туда, где стоял бледный мулла.

Пророк, казалось, разговаривает с ним, с Механи, и с тысячами других в одно и то же время. До Шалмана донесся обрывок: «Я спрашивал не о миллионах, а о смысле и прелести твоих проповедей!»

Шалман решил блеснуть правдой.

– Думаю, мои работы гротескны, мифологичны, универсальны, язык их игрив, диалоги и описания искрятся неподражаемым юмором, которого как воздуха не хватает моим соперникам; трагизм же, который у меня парадоксально сочетается с...
Пророк оглушительно зевнул.
– Меня никогда не веселили твои шутки, – сказал он, – ибо они примитивны. Над твоим трагизмом я не пролил ни единой слезы, ибо истинный трагизм чурается дешевых приемов. Образование, которым ты хвалишься, поверхностно, как сумма заглавий книг. Диалоги надуманы, герои лишены глубины. Слог болтлив и безбрежен, самонадеян и нагл.

«Ни одну твою проповедь не сумел я дослушать», – сказал он поверх Захди. «Почему, слепец к цвету, ты продолжал рисовать?»
«Кто тебя, базарного торговца от бога, понудил встать во главе государства?»
«Свой страх перед женщиной ты продавал как святость и истовость».

Потом баритоны слились в бурю, в которой Захди уже не мог разобрать ни дуновения смысла. Даже по кронам деревьев прокатилась дрожь, спугнув толпы невиданных птиц и роняя набухшие, как груди девственницы, плоды. И грянула тишина.

Пророк смотрел на Шалмана, и в его мутноватом, почти бешеном взгляде таилось недоумение. Еще миг и он крикнет: «Что ты тут делаешь?» Чтобы достойно завершить беседу, Шалман произнес:
– Сказанное пророком неоспоримо. Но, вероятно, нашлись и у меня свои плюсы, раз я в Раю.

Пророк вдруг захохотал. Смех его оказался столь добрым, что из сада примчалась пара львов и принялась тереться о его ноги.

– А кто тебе сказал, что ты в Раю? – прогремел он и, повернувшись к мертвому спиной, пошел прочь быстрым шагом.

Львы, распушив хвосты, засеменили за ним, но вскоре остановились и с яростью воззрились на Захди. Их зрачки из желто-карих сделались ослепительно белыми.
Почва дернулась, и Шалман понял, что это не почва, а кожа. Кожа ладони Азраила, изрезанная ножами ветров. На соседней ладони бесновался мулла.

                                                               2
Они мчались сквозь дымные облака, грозы и смерчи, в молниях вспыхивали тысячи черных крыл. Россыпи сумасшедших глаз сверлили душу Шалмана Захди, семь миллиардов языков шепелявили бред.
_______

Окончание – здесь:
https://www.patreon.com/posts/istoriia-zakhdi-14959064

Subscribe

  • (no subject)

    Количество людей, которых периодически что-то "заставляет задуматься", заставляет задуматься.

  • Argumentum Sosisologicum

    "И все таки они вертятся" Если вы украли большую сумму денег (речь не о П-не, вы удивитесь), то меры предосторожности известны. Старайтесь с…

  • (no subject)

    Давно уж я привык укладываться поздно Не успел запостить мандельштамовское про золотистый мед, как напала бессонница, в борьбе с которой заглянул…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments