August 29th, 2003

читатель

В философском раю

Альков на нарах. Мишель и Людвиг.

Мишель:
- Так вот оно где! Наконец-то я нашел это место у Витгенштейна! Мое любимое местечко.

Людвиг:
- Опять этот текст... Временами мне кажется, Мишель, что вся история нашего знакомства - это история безумия.

Мишель:
- О нет, это история наказаний, власти, сексуальности, просто история, наконец. Особенно этот ваш фрагмент, который словно нарисован тонкой верблюжьей кистью, издалека кажущийся мухой, но которым вы только что разбили кувшин - о, это то, о чем невозможно ни говорить, ни молчать... Дозвольте, как бы сказать, молча зачитать, вчитаться...

Людвиг:
- Вы, cher ami, скользите по поверхности. Не будьте же столь атомарны. Хотя бы чуточку быть глубже... Но помните, что нас может неверно истолковать наш добрый вертухай.

Мишель:
- Сам его хриплый властный голос - знак власти голоса над властью мысли... когда я слышу этот голос, я теряю мою антропологическую диспозицию.

Людвиг:
- "Разговорная речь является частью человеческого организма не менее сложной, чем он сам." Это из меня.

Мишель:
- Не будем, не будем сейчас думать об этом страшном челове...

Гонг.

Голос Руднева:
- Вингишеин! ФУко! Носки врозь! На сплавление леса становись! Слова и вещи оставить тут. Ать! Ать! Шире шах, шире шах. Запе-вай!
читатель

Опера "Жизнь Канта" ( либретто Кассирера)

Читать "Жизнь и учение Канта" кисти неокантианца Эрнста Кассирера (1874-1945) - все равно, что Лотмана о Пушкине. А ведь название должно бы тертого читателя насторожить. Обязан был прядать ушами. Много ли мы знаем проницаемых для чтения книг со словом "жизнь" в названии? Одних "Моих жизней" насчитывается около 37 тысяч. Далее идет "Моя жизнь там и сям", потом "Моя жизнь среди таких-то", и наконец неисчислимая орда всевозможных "Жизнь такого-то". Или "Такой-то: жизнь и творчество". Или "Жизнь и работа", "Жизнь и судьба". Не говоря о "Жизни" Мопассана и жизненном жанре. Исключения общеизвестны. Пыльное сукно Кассирера вполне могло быть издано в серии "Пламенные революционеры". Писано монументально-правильным айтматовским языком:

"Все живое обязано индивидуальным своеобразием своего существования действующей в нем специфической форме; единство же универсума основано на том, что его особенные формы в конечном итоге (...)".

Язык, в отличие от природы, тебя самого или всевышнего, не поддается обману. Оттого там, в небесном Гамбурге - Платон, Аристотель, Кант, Бергсон всегда будут на сцене, кассиреры же на галерке. Или в кассе. "Иметь мнение" о Канте по Кассиреру - все равно что судить об опере по долгому, с позвякиванием ложечки в стакане, пересказу флегматичного кассира. Не ровен час, уронишь голову.

Суффикс метит: нет ни кассирерцев, ни кассирерян. (Хотя его же "Опыт о человеке" куда как более терпим, и временами даже обрывист; Айтматов так не пишет).

Вероятно, существует стиль и в математике. Быть может, даже некий момент читабельности формул. Иначе говоря, их самоценной красоты. Но невежество в этой сфере не позволяет строить гипотезы.
читатель

Сапожническое

Непрофессионализм опаснее всего - в медицине, страшнее всего - в архитектуре, невыносимее всего - в музыке.