August 30th, 2003

читатель

О подземных цехах

Юморесочный мозг страшится тишины. Мозг притчевый недолюбливает веселье. Трагический разум – враг краткости, ибо страдание обязано длиться. Народный мозжечок варьирует древнюю ругань. Лобные доли эссеиста пишут одну бесконечную фразу. Гипоталамус рассказчика узурпировал власть в мозге и чего ни коснется – превращает в сюжет. Спинной мозг стихотворца проворно, вслепую, соединяет цветные проводки рифм.
Когда ты долго гостишь внутри жанра, мозг «решает», что это и есть твое ремесло. Кто бы ты ни был. Мозг всегда стремится превратиться в фабрику. При которой ты – безликий фабричный рабочий. Живущий здесь же, в бараке. Раз угодив сюда, не мечтай о побеге.

Оттого-то раб мозга и пишет всю жизнь одну и ту же книгу. "Я не сторож мозгу моему", - мог бы он сказать.
читатель

Хвори вещей

Вчера:
У кофемолки проявились симптомы недомогания. Хрипотца, легкий кашель. Дрожь в членах. Признаки тем невиннее и внезапнее, чем страшнее грядущее. После обычных трехминутных молений открыл черепную коробку: посреди кофейной пыли гордо лежат несколько нетронутых зерен. Откуда живые? Каким чудом ножи миновали их? Чей срочный указ остановил гильотину? Почему остальные измельчены? Недоразумение? Случай? Пришлось домаливать и доламывать. Доказнивать.

Сегодня:
После долгого и сиплого гудения - в живых остались все зерна. Так и есть: кофемолка смертельно больна.

Неприметная царапинка у вазы вдруг растрескивается в метастазы. У чайника под носиком - уплотнение. Родинка на нежно-желтой шее стула оказалась дыркой, которая взялась расти. Абажурная лампочка вспыхнула с подозрительной яркостью; не предсмертной ли? Книга хрустнула; между титульным листом и обложкой разверзается обнаженная марля. Додышит ли корешок до сентября? У вилки, как у старого зэка, кривятся черные зубы. Любимая бутыль вдруг бросается на каменный пол. Стена осыпается. Вечное перо однажды захлебывается чернилами.