August 2nd, 2004

читатель

О недеянии (фрагмент)

Простое лицезренье вещи, будь то мерцающая медь закатных листьев или кровавые предсумеречные розы, или антенна в черно-желтых небесах с восседающим конгрессом голубей, или вдруг вышедшая тебе навстречу бесстрашная кошка с перламутровыми глазами пэри из персидских миниатюр, - сродни чтению. Кто заплатит тебе за созерцание? Сколь ни прикидывайся "твоя вещь" кантианской или вермееровой, хайдегерровской или а ля Моранди, сколь ни будь она (как иное лицо) напряжена или перекошена твоим культурным прошлым, то есть тонка, неподражаема, болезненно-прекрасна, но оставайся при этом глухонемой, - за нее не дадут и ломаной драхмы. За недеяние не платят. Ибо на базаре бытия ценится искусство воплощения. Искусство собранных и поданных слов. Заменяющих вещь. Которые сами - вещь. И даже дороже, чем вещь описываемая. И самые жульнические слова на этом рынке – непередаваемо и несказанно. Тертые торговцы (да и зеваки) за это могут и побить. Самое же наперсточное – «не поддается описанию». Вместо чистосердечного: я не способен выразить. Как если бы оперный тенор запнулся посреди арии. И, сделав гордое лицо, объявил: "Дальнейшие чувства героя невозможно передать никаким пением".
читатель

Восток

Судьба – так обычно мы называем собственное слабодушие – занесла меня в провинциальный город, в котором когда-то жил. Если считать жизнью первые классы школы. Уже тогда, впрочем, я начал совершать свои первые фундаментальные ошибки, но о них позже. Пока что, вдохнув сумеречной духоты, я вышел с перрона на автобусную станцию. И неудивляющимися глазами отметил, что у автобусов – те же номера. И те же усталые лица. В детстве я воспринимал это как лица. И улица Ленинская все так же примыкает к вокзалу. Та самая, что столько раз снилась, наряду с другими солнечными и уже полувымышленными улочками в этом, фешенебельном по местным меркам, районе. Хотя прилагательное «солнечными» сейчас было наименее точным. Наоборот, густела какая-то чернильная тьма, а фонари на бетонных стеблях (все те же) были слишком редки. Такси в этом богом забытом городе если и имелось, то буквально одно. А по троллейбусному маршруту ходил единственный троллейбус. Не думаю, что что-то изменилось. Мне нужно было ехать на некий Гидролизный, на котором, и даже возле которого, я ни разу не побывал в детстве. Но уже тогда слово звучало опасно. Гидролизный находился где-то там, далеко «на западе», за тридцатой школой. Даже еще дальше, за микрорайоном, что для тогдашних моих ушей было равносильно «тому свету». Сейчас весь город был равносилен. Коль прибыл в ад, не так уж важно, на юг или на север. На соседней остановке во мраке курили смугловатые парни в белых рубашках, поглядывающие и сплевывающие в мою сторону. «Кто такой?» - у них обычно первая мысль при виде чужеземца. «Не пришить ли?» - вторая. Я резко поднялся с места и подошел к ним. «Не подскажете...» - начал я. «Не подскажем», - рубанул один из них и сплюнул. Почти мне под ноги. Именно почти. Можно было трактовать двояко. Возможно, он всегда плюет безадресно вперед, и если окружающим эта черта известна, то оскорбления нет. В обратном же случае нужно реагировать. Но и реагировать можно как минимум двумя путями. Я стоял в раздумье, так как мне не к месту вспомнился рассказ Борхеса «Юг», в котором в похожей ситуации убили главного героя. А это был восток.

(прод. след.)