June 29th, 2005

читатель

Патриотизм бактерий (к к/ф "Война миров")

В романе Г.Уэллса, напомню, могущественных марсиан сгубили... земные микробы. Не знаю уж, о чем там думала марсианская наука. Перечитыванию данный роман, по крайней мере на русском, не поддается. Приложив маресьевские усилия, я одолел (продираясь сквозь многословие) антимарсианскую концовку. Имелось стойкое ощущение, что это писал 12-летний школьник. Да и читать "ВМ" за пределами данного возраста несколько подозрительно. Возможно, самое страшное в нашествии - это марсианский перевод на русский, но вряд ли Уэллс английский сильно отличается от Уэллса русского. Его, впрочем, ценили такие монументальные читатели, как Борхес и Набоков. По очевидным причинам, любил "ВМ" и Орсон Уэллс.
Прелесть романа не в его литературной силе ("Война миров" - не "Война и мир"), но в силе воздействия на умы. И тут он, кажется, превосходит Толстого с его "дубиной народной войны". Война космическая чем-то эпичнее, хотя и не для тех, кто умирает в войнах местных. Апокалипсис на гигантских треножниках (видимо, Уэллса в детстве пугали фотографы) завораживал первых читателей так, как будет завораживать и последних. Если под ними иметь в виду зрителей грядущего с минуты на минуту фильма.
В романе проскользнула еле заметная гордость за наших микробов. Они не подвели, не струсили, но грудью встали на защиту Родины и нанесли (или занесли) врагу сокрушительное поражение. Нет, в романе никто не кричит: "Вечная слава микробам!", но все же приятно, что в трудную для Отчизны минуту они выполнили свой патриотический долг неограниченным контингентом. Тем самым доказав, что микробы - верные сыны нашей планеты.
Непонятно лишь, куда смотрели марсианские микробы. Поучаствуй они в схватке, и была бы война микромиров. То есть незримая. Но это не очень кинематографично. По моей смелой гипотезе, Спилберг изменил концовку, и марсиан победят не братья наши меньшие, а Том Круз, простой рабочий парень. Хотя скорее - его маленькая дочка. И маловероятно, что враги Спилберга прилетят с Марса: напасть на нас оттуда, как известно, может только марсоход.
Но тайна в ином: почему нас неизменно привлекает созерцание мирокрушения? Ее разгадал Лукреций Кар: нет ничего комфортнее, как наблюдать кораблекрушение с уютного берега. Тем паче в нежном кресле и с жареной кукурузой. Но есть и другой ответ: катаклизм мягко напоминает об опасности ненависти к себеподобным. О том, что все мы - провинциалы и родственники. И третий: скучно умирать одному. Потому так радуют эти картины.
читатель

Ход свиньей

Политика есть вид шахмат, в которых пешка может объявить себя королем. Иногда при живом. Более того, сам король может назначить ближайшую пешку своим преемником. Не говоря о периодическом выхватывании доски из-под фигур рукой незримых игроков. Являющихся в свою очередь пешками, коими двигают незримые слоны. Движимые, со своей стороны, высоким кровяным давлением, старыми детскими счетами или секундным капризом. Последний может зависеть от конфигурации облаков, зависимой от умонастроений ветров. Эти ветры, местами порывистые и доходящие до вихрей, веют над бескрайним шахматным полем, смахивая с него морских свинок, чувствующих себя судьбоносно. Коллективные грезы свинок, или проще, свиней улавливают в виде чаяний могучие пешки, метящие в короли. Таковы лишь некоторые правила этой большой игры.