September 13th, 2006

читатель

Вариация



На единственно верном, т.е. черном фоне снимки обретают несколько иной смысл. Или иллюзию смысла. Увы, не знаю, как его тут добиться. "Пальцы" - для тех, кто любит порезче и позолотей.

Collapse )
читатель

О зеркалогеничности



Еще не так давно я был неслыханно фотогеничен. Теперь же, благодаря купоросным мешкам под глазами, нарисованным щедрой кистью эпической бессонницы, мне хочется проникать в чужие дома ночами и тайно, злобно, в свете дрожащего фонарика вырезать свое лицо из всех фотографий, где оно нечаянно фигурирует. Фотографировать меня такого сумел бы только один фотограф, ныне покойный, и потому люто ненавижу папарацци, полагающих, что жертве льстит это нелицеприятно щелкающее внимание.

Зато пришла зеркалогеничность. Благородно-болотное освещение моей прихожей и тусклое зеркало подарят любой физиономии впечатляющие темные образы, не лишенные мифического шарма.

Однако приходилось встречать и еще более редких людей: их лица хороши лишь в самых мутных отражениях, к примеру, в старых лужах. Мы вправе назвать это свойство лужегеничностью. Если ваша подруга лужегенична, не фотографируйте ее в постели. Иная внешность терпима, на мой взгляд, исключительно в отбрасываемых тенях: налицо тенегеничность. Есть пышноватая и крашеная дама (деликатно опущу ее имя), которая в реальности не вызывает во мне даже ничтожного эротического импульса, но как-то в тяжелом сне после снотворных вдруг именно она оказалась настолько сказочно хороша, что мы... см. Кошмарогеничность.

Мой друг Бартоломео Менцель почти ужасен, армяно-еврейско-цыганские крови подарили ему огромный с горбинкой нос, горящие, на выкате, черные глаза, безграничные уши, к тому же Менцель страдает утрированной мимикой. Но когда его кривляющееся лицо выравнивается в волнах встречных искривлений на носике или покатом боку чайника, он делается невероятно сдержанным и выточенным из камня. Никелегеничность Бартоломео такова, что редкая женщина, краем глаза увидевшая его отражение в чайнике или хотя бы в ложке, устояла перед чарами этого строгого, неотразимого римского лица.