March 28th, 2010

читатель

(no subject)

А то всплывет вдруг в памяти какая-нибудь фамилия напрочь забытого, казалось, и ненужного человека. Посол задымленной трагикомичной древности, она же розовое детство. Чего? Зачем? При этом со сверхчеловеческим упорством забываешь то, что помнить так хотел бы. Какие-то бесценные строчки, какие-то милые сердцу безделицы, какой-то сверкающий фрагмент истории, девичье лицо, мелькнувшее в трамвае семнадцать лет назад, влюбившее тебя на семь секунд и улетевшее навсегда в толпу. Все это - охотно истлевает. Как обреченная тыква в ускоренной съемке. Наше устройство держит нас за маленьких. Оно не доверяет нашей воле. Ибо знает, что нам нельзя ее давать. Нельзя позволить полное самоуправство. Вы недозрели. Быть может, вы еще захотите управлять образованием мочи?  Руководить маршрутом импульса по извилистым нейронным тропинкам, бегущим над бездной?  Еще ввалитесь в святая святых души и сожрете, хрустя позвонками, ваше скромное хрупкое счастье, филигранно отмеренное на весь срок. И сорвете неловким желанием дамбу, и хлынет беда. Устройство мыслит своими формулами, своими кривыми, своею жестокой властью решая, что для вас жизненно значимо, а что презренно. Что нелепо впечатается, а что достойно забвения. Оно бывает мудрым, но чаще вздорным или помешанным вдруг на чем-то одном, или просто слепым, не отличаясь от игры в кости. Это темное - помнить и мучиться. Это светлое - ни при каких. "Позвольте, но..." "А вас кто спрашивает? Вы тут никто."
А ежели вы совсем перестали нравиться своему устройству-самодуру, оно может с вами в одночасье расстаться.