Avrukinesque (avrukinesku) wrote,
Avrukinesque
avrukinesku

Дэйзи

Предисловие. Там, глубоко под катом, мой древний рассказ. "Сейчас так не пишут". Я, во всяком случае. Это, так сказать, женская проза: что-то в высшей степени сентиментальное, многословное, героиня находится в романтическом умопомрачении. Много красот. Отсутствие юмора. Концовка эту женскую прозу отчасти оправдывает, но прежде выкладывания оной мне еще следует проглядеть ее орлиным глазом. Так что сегодня - первая половина. Если вы девушка старше 15 лет, или того хуже - взрослый мужчина, то лучше и не заглядывайте.



http://4.bp.blogspot.com/_91mMCdubbhI/SYEmwgxO2zI/AAAAAAAAABA/DX4VivEFBwM/s320/Oscar+da+Pug.jpg






Власть в городе брали сумерки. Дождь делался злее. Орда наваливалась за ордой, потные всадники на почти беззвучных конях урывали последнюю синь. Наставал мучительный вечер. Хорошо бы стразу перелистнуть его в ночь. Это лучше, чем одиноко чаевничать с мыслью о тебе. Или смотреть в окно и вместо улицы видеть прошлое.


За окном, меж тем, уже ливень. Боже, что занимает мой ум? Не заняться ли бухгалтерией? Ливень бьет по лицу старый асфальт под улюлюканье молодого ветра. Мириады погребальных колокольчиков. «Апокалипсис для стрекоз», – сказал бы ты. Улица Франклин похожа на реку, по которой плывут дома. В иллюминаторах мелькают силуэты счастливиц. Мне же не с кем поделиться даже погодой. “Если я изменю тебе, то разве что с твоей тенью”, – бросил ты как-то. Так и случилось.


Мы встретились в обстоятельствах, в каких другие расстаются. Я блуждала по коридорам больницы “Левантийский кедр” с Дэйзи, которую позже ты называл горгульей. Я – доброволица, Дэйзи – мопс. Считается, что участливая самаритянская собачка облегчает страдания больных. Лица тех, чью бессильную руку бескорыстно лизнула Дэйзи, и вправду светлели. Даже тех, кого я больше не видела. Нет сомнений, их списали на берег.

***


Необозримый “Кедр” смахивает на триптих Босха: здесь перемешаны дети народов. Здесь к умирающему иберийскому горцу может подойти тибетский монах и обратиться к нему через переводчицу-нумибийку. Но Дэйзи не различает ни рас, ни религий.
“Эти коридоры, – сказал ты, – притоки Стикс, в воды которой не ступишь дважды...”, – и меня удивила правильность рода. “Вешние воды…мда...”.

Итак, вместо палаты, где лежал угасающий старец, я по ошибке вошла в твою. Дэйзи, уже предвкушавшая роскошь пергаментной длани, оторопела от сильной мужской руки, ускользнувшей от ее слюнявого сердоболия.
“Какая милая средневековая собачонка”, – сказал ты, трогая боль в левом виске. Свет, споткнувшись, упал на твое эльгрековское лицо. Медсестра зажелтела в проеме двери с черным квадратом тетради:
“Как называется ваша страховая компания?”
“Charon's obol”.
Я прыснула; ты, взглянув на меня и теряя, как медную монету, сознание, прошептал: “Что ж мы сидим? Мы должны немедленно мчаться ко мне…”. “К вам?” “У меня потрясающий, хронически убегающий…”. Прибор заскулил, Дэйзи – заныла ему в унисон. Твоя рука отпала от виска. Тихим вороньем налетели врачи. Не без усилий меня вытолкали из палаты. Дэйзи судорожно тянулась к дорогому кожаному ботинку анестезиолога. И успела его лизнуть.

«Хронически убегающим» оказался кофе. Доллара за три фунт. Забыв, что неделю назад, будучи при смерти в “Кедрах”, уже зачинал эту кофейную фразу, ты произнес ее снова, как, вероятно, произносил сотни раз предыдущим слушательницам.

Но это потом, потом. А пока мы пили вьетнамский чай в кафе с татаро-монгольским названием Urth. Ночь накануне была подобна сегодняшней: полной воды, катастроф и набата. Отмытое утро, в котором встретились мы: ты – чудом спасенный, и я, не верящая в чудеса, оказалось блаженным. Благоуханный, блистающий, плещущий стрекозьими крыльями воздух, в котором цвело все способное к цвету, вперемешку с бенгальским огнем твоих мыслей. Багровое дерево, объятое зудением птиц размером с шмеля (“колибрийское гетто” – сказал ты), счастливое, что родилось деревом, иссиня-синее небо.

Лица прохожих подернулись духом; гул мельтешаших машин – смешил; а португальский аккордеон из Existir*, полощущий горло в Urth, еще вчера сиплый и офранцуженный, сегодня казался мне филигранным. Urth, как ты объяснил, это не клич татарских набегов, а затерянный листик среди дремучих лесов скандинавской мифологии: забытая богинька судьбы. Каждую секунду ты превращал в миф. Схватил вдруг мою ладонь и нашептал мне, обмершей, далекое будущее: “Вижу сегодняшний вечер… вижу вас у себя… кофе бежит с поля боя… черные косы разметаны, вижу твои полуоткрытые губы…”. И, мастерски очнувшись, голосом, якобы ищущим слов: “Боже, как пошло все то, что я говорю… Вы же знаете, я еще чуть-чуть (теребя висок)” “Ничуть! С вами все по-другому, чем…” “С кем?” “Чем с прочими смертными”.

Я не набожна, но с того дня мне уже не снять копию. Только при невозможном везении один такой день выпадает на срок. Или из срока? В этот день во мне с ножевой пронзительностью прозвучало нечто постыдно наивное, явившееся из детства: "Этот день, что сотворил Господь, Он сделал для нас”. День ручной выделки. Отзвук забытого псалма.

До единственного в мире кофе мы добирались бесконечно, любуясь всем, что попадалось на глаза: глазами друг друга, винно-коричневой кожей смоляного столба с пятнами от губной помады солнца; древней окаменелой старушкой на скамейке, явной ровесницей мироздания; таксой со столь короткими ножками, что и по сухому асфальту ей приходится плыть; грязью, сверкающей в саду после ночного потопа.

__________
Existir (португ) – “Существовать”, альбом группы Madredeus.

***

Назавтра мы с собачкой снова помчались на улицу Сьерра-Бонита – припасть к колибрийскому пуэбло. Красноцветковое дерево несчастно стояло на месте: ни единой птичьей души. Ни зудения, ни шмелеобразных теней. Вернее, души-то и роились: на земле раскидано несколько перламутровых трупиков. Что за мор? Дэйзи, кажется, сплюнула.

Погода была неотвязно мерзка. С неба летели морщинистые листки, увядшие лепестки, отсохшие ладони пальм и прочие черновики местной флоры. На небритых щеках столба – ни следа. Не сидело на скамейке и каменной старушки, которой вчера та же Дэйзи благовоспитанно поцеловала ножку.

Но вечером раздался твой звонок, и мусор убитого времени зацвел временем обретенным. И кофе вправду сбежал. И ночь-пироманка возжигала за вулканом вулкан. До упора, которым стал зеленый рассвет. В цвете, впрочем, я не уверена.

***

Мопс обиженно валялся у двери, там же нагадив, и задними лапами заметя сделанное под ковер, дабы хоть как-то снизить температуру бесконечных празднеств. Все рутинное представлялось мне теперь праздничным: варка яиц (“На таком голубином яйце сидела Эвринома, не путать с Лимфомой”), нечаянное сердечко, накипятившееся на поверхности кофейных волн, твой низкий, словно подземный, голос, и желтые монахообразные стулья, (“Ар-нувориш из лучшего псевдо-гейско-корейско-дизайнерского магазина”), и даже книжный шкаф болотного цвета.

Далее полетели два месяца, когда я страшилась за невредимость каждого мига. Обыкновенно особи моего пола не имеют органа времени, но я осознавала бесценность призрачных бытиинок. Внутри каждой нашей с тобой секунды, как ты объяснял, умещалась судьба. “Лови ее за бороду! – кричал ты о секунде, которую якобы видишь, – она дороже бессмертия. Еще бытиинка, еще!” Эти твои броские, бросовые сентенции в сплетеньи с цитатами из некоего Pushkin, как и истории про хлебные карточки времени – идеально отражали мое состояние. Ты же был увлечен текучестью собственой речи больше, чем мной. Мужеством пауз, ритмикой фраз.

***


Район твоего проживания, подгнивший восток Западного Голливуда, до нашей встречи я старалась объезжать. Тем более, евразийцы (как ты их называл) – меньшинство, к которому принадлежал, крикливые и кичливые, чувствуют там себя в большинстве. И если долг службы не обрекал на поездку, я огибала эти края по Лавровому Каньону. Он петляет уютными, игрушечными виражами, как непредсказуемо счастливая жизнь. Особого лавра, помимо венков на мелькающих дверях, я, правда, там не примечала, зато дурманящий запах хвои, папоротник, бугенвиллея, ива на Laurel Canyon имеются в изобилии. «На Лорел Кэньон, – сказал ты, – дух обретает жабры, и ты не столько едешь, сколько ныряешь и взлетаешь летучей рыбой в теплых волнах».

Разделяемые нами, вроде бы ничтожные мелочи – цвет, свет, цитаты, форма вещей – разве что-то роднит души теснее? Как и мелкие гневки по тем же поводам. Не они ли и разделяют вселенную на своих и чужих? “Взгляни на это мертвое дерево!” – кричала я. “Здесь проходил Орфей, – кивал ты, – вот кораллодендрон и изогнулся в танце. Певец ушел, растение замерло в фуэте. Орфей, к слову, был собою доволен: как хитро решил он проблему”. “Решил ли?” “Решил и блестяще. Ведь он нашел ее в Аиде постаревшей. Сдавшей. Ты знаешь, как быстро сдают жены творцов. Задача состояла в том, чтобы величественно спасти, и уйти, сохранив лицо”. «Но не голову», – подумала я.

Его реплики или даже какой-нибудь томительный вздох я помню явственнее, чем подробности собственной биографии или какой-нибудь мелкий неглазурованный изразец на моем в общем-то грубоватом (“невыносимо прекрасном”) лице.

До Э.Т (“Эры Тебя”) моя вестголливудофобия развивалась несмотря на близость этого «гибрида дыры и болота» к любимице-улице Франклин. Но после первого же нашего сбежавшего кофе улица или, скорее, улика Виста, загаженная плебсом (“ведущая к Гадесу”), на которой ты жил, превратилась для меня в беспробудный и в то же время бессонный Рай.


Презрев бухгалтерию, я зачастила на Висту. Даже горгулья смирилась. “Твоя собачка отправляет потребность с таким хмурым и творческим видом, словно она титан Возрождения”, – хмыкнул ты, который ни разу ее не погладил. Могла ли я думать, что полюблю человека, который откровенно невзлюбит мою убогонькую собачечку?

***


Чем он был занят, помимо меня, я не знала. Но по упорству, с коим несколько дней навязывал мне домашний кофе и поносил уличный, догадалась, что “некоторое обезденежье организма” его и вправду заботит. Деньги же мне исконно присущи. Я – главный бухгалтер страховой корпорации, организации столь могущественной и с таким легионом филиалов, что любые события: схождение с рельсов трамвая в Румынии, пике экономики в Кирибати, миграция африканских ос с зюйда на ост, или вспышка чумы у подножия Чомолунгмы, – буквально всё, что происходит в так называемом мире, имеет отдаленные, то есть внешне беспричинные последствия, – вздыбливает ревущие прибои наших прибылей.
И потому эти два месяца мы, как изъясняются авторы дурных любовных романов, принадлежали друг другу безоглядно.

В отличие от Орфея, он ни разу не оглянулся. Откуда-то зная, что следую по пятам. К тому же с собачкой. Если нас не видеть, а только слышать: шестиногое влюбленное чудище цокает за тобой по ступеням.

Он скоропостижно уволился с некоей службы, сказав, что это “ради меня.” Смешно, говорит, ходить на работу перед лицом смерти. Смешно, говорит, избывать остаток жизни в “служении людям”. При чем здесь, спрашиваю я, никого не тронувшая смерть и почему же остаток? Любая жизнь, отвечает, это остаток жизни. Можно ли, добавляет, позволить себе ежедневно вымарывать из остатка по восемь часов? А если они последние?

***


Мы изъездили и излетали с ним пол-Европы, были в Марокко, Белизе, Аргентине и потом, как опять же в никчемных романах, где наперед знаешь каждое слово (забывая тотчас предыдущее), в апогее, как мне казалось, нашей любви, возникла она. А проще сказать, он исчез. Ее я непростительно пропустила. Поэтому ее внешность рисуется мне в опасных красках: она превосходит меня во всем. Кроме, конечно, бухгалтерии. Я мысленно вижу ее безупречные, как у Артемиды, ноги, я мысленно слышу, как она цитирует Шекспира на память. Мысленно глажу его рукой ее белоснежную грудь, иногда загорелую, вплоть до временной смуглости. Прикасаюсь его губами к пламени ее рыжих волос. Ее длинные пальцы вряд ли тоньше моих, но изящнее. Осязаю порочный рай ее губ.


Subscribe

  • (no subject)

    Количество людей, которых периодически что-то "заставляет задуматься", заставляет задуматься.

  • Argumentum Sosisologicum

    "И все таки они вертятся" Если вы украли большую сумму денег (речь не о П-не, вы удивитесь), то меры предосторожности известны. Старайтесь с…

  • (no subject)

    Давно уж я привык укладываться поздно Не успел запостить мандельштамовское про золотистый мед, как напала бессонница, в борьбе с которой заглянул…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 29 comments

  • (no subject)

    Количество людей, которых периодически что-то "заставляет задуматься", заставляет задуматься.

  • Argumentum Sosisologicum

    "И все таки они вертятся" Если вы украли большую сумму денег (речь не о П-не, вы удивитесь), то меры предосторожности известны. Старайтесь с…

  • (no subject)

    Давно уж я привык укладываться поздно Не успел запостить мандельштамовское про золотистый мед, как напала бессонница, в борьбе с которой заглянул…