Avrukinesque (avrukinesku) wrote,
Avrukinesque
avrukinesku

Categories:

В немецком доме

Изд. второе, расш. версия.



В окне плыла безлунная мгла. Благодушную тишь не нарушали даже редкие выстрелы. Но я знал, что немцы шаг за шагом захватывают поезд. Вагон за вагоном.

После бессонных ночей меня адски клонило в сон. И я решил сделать вид, что готов сдаться. Лишь бы выспаться. «Любой ценой», – так я сказал себе. Положил пистолет на бледнеющую во мраке подушку и, замотавшись в одеяло, лег ногами вперед.

Вид пистолета на подушке должен был поразить врага, и я выиграл бы время. С этой нелепой, уже сонной мыслью начал засыпать. Но не успел толком забыться, как дверь с визгом старой гильотины рванулась в сторону. В меня ударил безжалостный свет. Не поднимая головы, я гостеприимно шевельнул пальцем, выглядывающим из-под одеяла. В купе вошел немецкий офицер. Я кивнул ему и закрыл глаза. Я, мол, тоже немецкий офицер. Не знаю, выглядело ли это убедительно, но он не выстрелил. Не стрелял и я, хотя в руке у меня был другой пистолет, именной, подарок командующего. Прошло несколько секунд. То ли немец окончательно поверил в мою немецкость, то ли сделал вид, но, подумав, закрыл купе и сел напротив. Блеснул очками и золотым портсигаром. Предложил папиросу и мне. Нельзя отрицать, что у него было аристократическое лицо.

Поезд полз по освещенному мосту. По лицу немца побежали полосы. Грохот стоял такой, словно взлетаем. Слово за слово, разговорились по-немецки. Я говорил сквозь сон, но немец не торопил. Чуть позже меня посетило подозрение, что благодаря сонливости говорил я по-еврейски, то есть на идиш, на котором в реальности не знаю ни слова (такие случаи описаны), но немец в шуме принял его за немецкий. На самом деле, где-то в глубине, я говорил и вовсе по-русски, и только якобы на идиш, но он не заметил тонкой подмены. Так или иначе, на поверхности выходило вполне по-немецки. Не хуже, чем в «Зюддойче Цайтунг». Хотя и с легким акцентом.

Он вдруг сказал, что у него абсолютная память на лица. И помолчал немного. Потом, пряча окурок в пепельницу и слишком громко хлопнув крышкой, спросил, не мог ли он меня видеть на таком-то направлении такого-то фронта. Я тут же забыл указанные координаты, но ответил, что теоретически мог. И тут я осознал, что он действительно меня видел. Я видел это по его глазам. Эти глаза видели все. «Вы могли меня лицезреть, - сказал я, - если смотрели в сильный бинокль, нацеленный в стан врага. Именно в названных вами направлениях я выполнял задание абвера, внедрившись в штаб противника под видом русского офицера.» Мне показалось, он дернулся. Или поезд? «И если у вас остались хоть какие-то сомнения в вашей безупречной зрительной памяти, я могу их окончательно развеять – на мне до сих пор их мундир». И я размотал одеяло. И пояснил: «Грузиться на поезд пришлось в дикой спешке».

В поездном радио захрипела и вскоре запнулась советская песня, сквозь которую пробился Бах. Оказалось, что мой собеседник, как всякий немецкий интеллигент, связан с музыкой. Изобразив радость, я признался, что был до войны связан с музыкой. И добавил, что давно думаю написать книгу «Бах как инобытие Бога». В ответ он пообещал, что под такую книгу мог бы пойти на небольшое должностное преступление и отпустить несколько человек. И, полюбовавшись на мглу в окне, добавил: «Если вдруг это кому-то нужно». Это была ловушка. «Сколько несколько?» – осторожно спросил я, словно развивая шутку. «Зависит от объема, – сказал он, – если опус и вправду солидный, то... многих». И уточнил: «Не только в границах поезда».

С Баха наш разговор перешел на Гете и, далее, на Грюневальда. Мой визави был приятно удивлен, заметив, что Маттиаса мало кто знает не только в пределах поезда, но и в новых границах Германии. Говоря о них, он посмурнел. Из этого я сделал вывод, что в глубине души он не одобряет действий своей страны. И подумал, как было бы славно, если бы он оказался нашим разведчиком. Мало того, что немец меня не арестовал, так он еще и пригласил меня домой, и мы каким-то образом пришли к мнению, что являемся далекими родственниками по Коканду. Его предки когда-то жили напротив дома купца Беньяминова – того самого, который позже стал музеем, во дворе напротив которого жила моя бабушка, как-то признавшаяся мне, что в океане ее крови есть немецкая капля. Одна из фамилий наших с собеседником предков звучала очень похоже, просто читалась по-разному.

В доме немца меня радушно встретили. Правда, две его девочки при виде меня прыснули в кулачок. Хозяйка сказала, что мне нужно немедленно переодеться, ибо я ужасно выгляжу в этой грязной военной форме, и отправила мыть руки. Всюду носились дети. "Четверо?" – одобрительно спросил я, думая о растущих врагах. "Семеро", – ответил немец и шепнул: "Семья у меня в этом смысле узбекская."

Когда мы вели беседу о Шопенгауэре, мимо пробежала курица. Дети погнались за ней. Хозяева, охотно отвлекшись, спросили меня о курах. Дословно вопрос прозвучал: "Была у вас в жизни хохлатка?" Не будучи до конца уверен в этом немецком слове, я уточнил: "Хохлатка, хох... хенде... хен... Наседка?" "У вас прекрасный язык!" – воскликнула хозяйка. И, обращаясь к хозяину: «Зер гут». "Воистину, – высокопарно продолжил я, – у бабушки в Коканде была наседка, ее звали Марлен, но со смертью бабушки у нас не стало кур." «А что с ними приключилось?» – спросила хозяйка. "Куры ушли". "Ушли?" – опечалился Гюнтер. "Не то чтобы ушли, – сказал я, – остался двор на улице Улугбека, виноград, олеандр, жасмин... но кур просто не стало. И не стало детства." Они понимающе кивнули. Меж тем нам грозил обед.

Принесли поросенка и настоящее немецкое пиво. Я погрузил лицо в нежное розоватое сало, и подумал, что нет ничего лучше временного забвения. Не тревожиться ни о чем горстку чудесных секунд. И ни о ком. Когда я доедал третий гигантский ломоть, великодушно отрезанный для меня Гретхен, хозяин склонился к моему уху:

"Ответьте, только между нами: как вы отважились на предательство?"
"Предательство чего?" – поперхнулся я.

Тут дети включили граммофон, и загремел немецкий марш. Профессор прикрикнул на них, они по ошибке сделали еще громче, и я окончательно подавился костью. Меня прошибла постыдная испарина. Но хозяин хладнокровно, как тяжелой лопатой, ударил ладонью по спине, и кость выстрелила, чудом попав прямо в посудину для костей. Дети зааплодировали. Я слишком поспешно запил этот стресс отменно прохладным пивом. Когда мой кашель, наконец, успокоился, Гюнтер пояснил: «Предательство музыки». За столом повисла тишина. Даже дети молчали.

Пытаясь отшутиться, я что-то пролепетал про благозвучие языка, на котором мы разговариваем. Про то, что даже паузы в нем преисполнены неслышимой, неизъяснимо волшебной потусторонней музыки. И все облегченно засмеялись этой находке. Меня охватило счастье совершенного знания немецкого, не требующего ни малейших усилий и столь естественное для образованного человека, каковым я им так успешно казался.

«Ну а все эти люди?» - спросила Гретхен с внезапной серьезностью.

«Какие люди?»

«Которых вы оставили в поезде», - сказал профессор. Он тоже не улыбался. «И за его пределами».

При слове «поезд» меня вновь неудержимо потянуло в сон. Ведь я так и не спал все это время. Плюс это пиво. Умеют же... запад есть запад... Я полувнятно извинился, объяснил, что мне сейчас не до людей, и, пошатываясь, пошел в комнату, отведенную мне для ночлега. Там я, не успев раздеться, упал на кровать и заснул. Мне приснилась счастливая развязка: Гюнтер и Гретхен – переодетые наши, учинившие мне проверку. Далее, без всякой связи, приснилась дача друзей. Мы вместе смотрели древний фильм «Подвиг разведчика», он казался очень смешным. В безлунную полночь я вышел перекурить и решил пройтись по близлежащей лужайке. Дальше снилось, как я теряю сознание. Успел осознать, что сплю, но тут же об этом забыл.

***

Когда среди ночи я проснулся от голода, то услышал приглушенные голоса. Хозяева по-прежнему сидели в гостиной. Говорили не по-немецки. Я прислушался. И, конечно же, не-русски, как мне со сна примерещилось. Я подкрался поближе и заглянул через наполовину стеклянную дверь. Дети, как и взрослые, сидели за общим столом. Теперь я видел, что они вовсе не дети, а карлики, загримированные под детей. Взрослые тоже немного разоблачились. Они не были немцами. Они были похожи на персонажей Фрэнсиса Бэкона, и их очертания все более размывались.

С оглушительно бьющимся сердцем я вернулся в свою комнату. Быстрый, но внимательный осмотр показал, что каждая вещь – лишь имитация вещи. Торшер был неотделим от пола, на котором стоял. Письменный стол – от стены. Окно было лишь видимостью окна, а ночь на улице – видимостью ночи. Ибо не было там и улицы. Как не могло быть и поезда там, где я в него сел. Я вспомнил, что никогда не был военным. В дверь постучали.


Tags: рассказ, сны
Subscribe

  • (no subject)

    Количество людей, которых периодически что-то "заставляет задуматься", заставляет задуматься.

  • Argumentum Sosisologicum

    "И все таки они вертятся" Если вы украли большую сумму денег (речь не о П-не, вы удивитесь), то меры предосторожности известны. Старайтесь с…

  • (no subject)

    Давно уж я привык укладываться поздно Не успел запостить мандельштамовское про золотистый мед, как напала бессонница, в борьбе с которой заглянул…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 13 comments

  • (no subject)

    Количество людей, которых периодически что-то "заставляет задуматься", заставляет задуматься.

  • Argumentum Sosisologicum

    "И все таки они вертятся" Если вы украли большую сумму денег (речь не о П-не, вы удивитесь), то меры предосторожности известны. Старайтесь с…

  • (no subject)

    Давно уж я привык укладываться поздно Не успел запостить мандельштамовское про золотистый мед, как напала бессонница, в борьбе с которой заглянул…