Category: авто

Category was added automatically. Read all entries about "авто".

читатель

Пробки

Поездка в Trader Joe's обычно занимает у меня пять минут. Вчера же я ехал туда бесконечные, тянущиеся как чья-то никчемная долгая жизнь, 10 минут. Если не все 11. Это было ужасно. Никто не едет по встречной, лишь увеличивая тем самым заторы. Был огромный соблазн бросить машину на пол-пути. Многие водители, еще не пришедшие в себя после недавнего дождя, ведут себя на дорогах крайне бестолково, нервно, без конца пропуская так называемых пешеходов. У других же на лице написано полное безразличие к происходяшему. Вот что пугает.
читатель

Мало данных

На ступенях Верховного суда Нью-Йорка машина сбила человека.


Эта новость помещена лентой.ру в раздел auto. При этом не указана ни марка автомобиля, ни мощность двигателя, ни слова и о дизайне.
читатель

Однажды в Мексике

В.Паперный

Не садитесь в зеленое такси

Кто бы мог подумать, что где-то могут быть автомобильные пробки хуже, чем в Москве! Я сижу в еле ползущем такси в Мехико-сити. Полчаса назад я должен был быть в студии архитекторов Рикардо и Виктора Легоррета, отца и сына. Звоню их пиар-директору Марисе и начинаю извиняться.
— А никто вас и не ждал вовремя, — смеется Мариса. — Вы не в Америке. Расслабьтесь.
В моей гостинице висит плакат: "Никогда не останавливайте такси на улице. Это опасно. Если вам нужно такси, обратитесь к нашему портье. Он вызовет машину с проверенным водителем." Мариса предупреждала меня о том же, но добавила: "Если уж вам придется ловить такси на улице, то по крайней мере не садитесь в зеленые. Эти самые опасные." Из какого-то чувства противоречия я остановил именно зеленое и сейчас веду оживленный диалог с водителем. Он знает ровно пять английских слов. Я примерно столько же испанских. Тем не менее, мы понимаем друг друга. Когда мы наконец добираемся до места, водитель вместо того, чтобы ограбить меня, дарит мне свой любимый диск Guarachas Immortales и пишет на нем по-испански: "Моему другу Владимиру от Фернандо с нежностью".
Вот и верь после этого плакатам в Мексике.
Студия когда-то была частным домом Рикардо. Теперь, после развода, он построил себе новый, а старый превратил в офис. Дом стоит на крутом склоне горы. Мариса подводит меня к лестнице без перил, висящей над обрывом. Это пострашнее зеленого такси.
— Вы, конечно, знаете, — говорю я Марисе, — что в Америке строительная инспекция немедленно запретила бы работать в здании с такой лестницей.
— Конечно, — отвечает она, — но мы не в Америке. Если вам страшно, я проведу вас другой дорогой.
— Ну что вы, что вы, совсем не страшно, — отвечаю я.
Лучше упасть в пропасть, чем в глазах юной Марисы.
Оба, Рикардо и Виктор, говорят по-английски, но Рикардо, вопреки ожиданиям, говорит более свободно. Он много работал в Америке. Он более раскован и выглядит более уверенным в себе.
Рикардо часто говорил о "магическом мире Мексики". Я прошу его объяснить, что это такое.
— Мы, мексиканцы, любим говорить, как просто мы устроены, — объясняет он. — Это, конечно, ложь, мы чрезычайно сложны. Cложность, возможно, идет от смешения культур: индейской, испанской и мусульманской. От индейской культуры мы взяли масштаб, вы увидите это в пирамидах Теотиуакана. От испанской — интеллектуализм. От ислама — мистику и интенсивность цвета. Все вместе создает магический мир Мексики.
— Архитектор Сезар Пелли как-то сказал мне, что для него главная задача — создавать пространства общения. — А для вас?
— Он аргентинец, — отвечает Рикардо. — Аргентина и Чили гораздо ближе к Европе, чем мы. Мы готовы время от времени выйти на улицу и поучаствовать в общем празднике, но потом нам необходимо уйти в наше индивидуальное пространство. Поэтому стена это, возможно, главный элемент мексиканской архитетуры. Тяжелая несущая стена как нельзя лучше выражает наше стремление к обладанию землей, к замкнутости и к безопасности.
Входит Мариса и протягивает Рикардо листок с обширной программой на ближайшие три дня. Сегодня она и младший архитектор Виктор Фигуроа покажут мне небоскребы комплекса Хуарез, потом обед, потом реконструкция колледжа Ильдефонсо с фресками Орозко. Завтра посещение нового дома Рикардо. Послезватра — пирамиды.
Рикардо довольно кивает головой, программа составлена правильно. Вот только ресторан выбран неверно.
— Нет, нет, — говорит он, — вы просто обязаны пойти в мексиканский ресторан в гостинице Шератон. Я позвоню туда и закажу для вас столик.
Когда Мариса, Виктор Фигуроа и я пришли в ресторан и сказали, что мы от Рикардо Легоррета, я наконец понял магическую силу его имени. Нас провели мимо очереди, посадили за лучший столик, нас обслуживали семь официантов и кормили неслыханно вкусной едой. Когда мы попросили счет, нам сказали нет, нет, синьор Легоррета уже за все заплатил. На следующий день я дожен встретиться с Марисой около Монте Тауро, нового дома Рикардо, его самого там не будет, но служанка нам откроет. Не желая повторять эксперимент с зеленым такси, я обращаюсь к портье, он делает кому-то знак, и через минуту подъезжает красная Тойота. Никаких признаков такси на ней нет, но портье объясняет, что все в порядке, машина проверенная.
Сегодня суббота, город опустел, и мы добираемся до Монте Тауро чуть раньше времени. Машина уезжает, а я лезу в сумку за бумажником и обнаруживаю, что мой бумажник с паспортом, билетом, кредитными карточками и деньгами бесследно исчез. Видимо, вылезая из машины, я уронил его на пол машины, а жулик-водитель, конечно, заметил и ничего не сказал.
Подъезжает Мариса, я, сбивчиво рассказываю ей о случившемся, мы звоним в дверь, нам открывает служанка, Мариса рассказывает, служанка всплескивает руками и начинает артистично причитать по-испански.
— Если бы это произошло в Америке, — бестактно говорю я Марисе, — у меня еще были бы какие-то шансы, а здесь, в Мексике...
— Немедленно звоните в американское посольство, — перебивает Мариса, — они должны выдать вам временные документы, потом сразу в гостиницу, может быть, они знают водителя.
Звоню в гостиницу. Дежурная задает только один вопрос на безукоризненном английском:
— Вспомните, какого цвета была машина.
— Красного.
— Перезвоните, пожалуйста, через 20 минут.
Служанка принесла крепкий кофе и печенье. Мариса пытается меня успокоить:
— Выпейте кофе, расслабьтесь, мы вас не бросим.
Я пью кофе и постепенно до меня доходит масштаб катастрофы — в чужой стране, без языка, без денег, без документов. Но делать нечего, надо ждать 20 минут. Я оглядываюсь по сторонам и вижу, что нахожусь, возможно, в лучшем творении Рикардо. Чтобы понять, как устроен дом, снова выхожу на улицу.
От улицы он отгорожен глухой стеной. Войдя в калитку, оказываешься в довольно узком проходе, слева сам дом, справа еще одна глухая стена. Пройдя еще немного вперед, видишь дверь слева. За этой дверью тебя встречает точно расчитанный театральный эффект. Ты в маленькой белой прихожей. Прямо на тебя смотрит женщина, народная деревянная скульптура. Слева вверх уходит довольно узкая лестница на второй этаж, стены и потолок на лестнице выкрашены в ослепительно-малиновый цвет. Справа открывается сложное пространство: большое светлое помещение гостиной с темным старым паркетом, белыми потолками и книжной полкой во всю стену. Дальше, за стеклянной стеной, разбитой на квадраты, открывается что-то вроде мексикано-японского сада (вот он, синтез культур) с красной глиной вместо песка и кактусами вместо камней.
Поднявшись по малиновой лестнице на второй этаж, попадаешь в ванную со стеклянным потолком и еще одной малиновой стеной, а затем в спальню с терракотовой стеной, еще одной книжной полкой во всю стену и коллекциями фотоаппаратов и часов.
В этом доме видны следы влияния всех трех культур: это пространство, разворачивающееся по мере твоего продвижения по нему, примерно как в Дороге Мертвых, соединяющей пирамиды Теотиуакана, это европейский рационализм и, наконец, это интенсивность цвета, заимствованная на Востоке.
— Владимир, — слышу я голос Марисы, — пора звонить в гостиницу.
Затаив дыхание, набираю номер.
— Водитель нашел ваш бумажник и привез его в гостиницу, — говорит дежурная, — я держу его в руках. Послать вам его с водителем или держать до вашего возвращения?
Я смотрю на Марису. Она сияет, а мне стыдно.
newton

По ту сторону зрения



Глаза растений

Похоже, этот Аргус флоры – искусная подделка. Или даже искусство. Но все эти невидимые глаза можно воспринять и как метафору незримого. Как аллегорию слепоты, глухоты и беспробудной провинциальности. Ничего-то мы не видим, не слышим, и наш мирок лишь раздувающаяся пещера. Как-то по дороге домой от отрешенного товарища я слегка попутал магистраль. Ошибка была невелика: вместо налево скользнул направо или наоборот. Или упорно прямо – там, где мудрее было бы свернуть. И через тридцать-сорок минут обнаружил себя в чужой вселенной. Это была не наша благоухающая подворотня Млечного Пути. Ни атома родного. Во-первых, смеркалось. Во-вторых, стремительно. В-третьих, бензина оставалось мало.

Через десять минут смерклось совсем. Зга. Если не считать звезд и, нет-нет, исполинских траков, трубящих в спину, как взбешенные мамонты, которым мешает неловкий тушканчик. Вокруг громоздились пиранезийские кошмары. Ни одного легкового автомобиля, кроме несчастного моего, уж не просматривалось. Я явно погружался в некие "порты". Ничего мистического в том не было: океан не за горами. Но было странно осознать, как можно заблудиться в считанные мгновенья и навеки. Счастливцы так засыпают.

По правому борту начали кружиться горчично-желтые дымы, уплывающие в черное небо, по левому – мерцали силуэты гигантских, нечеловеческих конструкций, и всюду: гул. Голос бездны? Вскоре исчезли траки. Я ехал, как оказалось, не по фривэю, с которого случайно соскочил, а по небезызвестной дороге из ниоткуда в никуда. Ехал один, как едут в смерть. Чудом дозвонился до товарища. Зевнув, он промычал: "Ты, очевидно, углубился в абракадабру. Тебе, очевидно, нужно повернуть в макабру..." И связь прервалась. Если бы не загнутая, как лист Мебиуса, двойная очевидность, он бы успел принести спасение. В мусоре речи может пропасть чужая жизнь.

Я съехал с чертовой дороги (и уже с ума) и повернул обратно. Так думалось. На самом деле куда-то влево. Или вправо. А может быть, назад. Или вперед. С севером-югом у нас с детства плохо. Нехорошо и с западом-востоком. Не говоря об их гибридах. Не исключено, что я продолжил углубление в центр ничто. Зажглось и красное: бензин на излете. Сел телефон. Над головой висело забытое созвездие. Свинопаса, Волосы Береники, Бесславного Конца? Ночное зрение у меня, должен сказать, не блещет.

Collapse )
читатель

Матильда: In Memoriam



Джон, кажется, Ле Карре где-то советует: писатель должен писать 6 тысяч слов в день. Могу ошибиться с цифрами, но мысль передаю верно. И я с ней согласен. Если не выдавливать из себя – любой ценой! – прожиточный минимум слов, дар уходит. Мало кто из непишущих авторов понимает, что неписательство есть акт презрения к дару. Ибо в даре, вопреки этимологии, нет ничего дармового. Расплачиваться за дар следует написанным словом. И далеко не любым: дар не обманешь. Когда я говорю: "Пишите даром", – меня понимают далеко не все.

В свете тезиса Ле Карре, даже дневник – лучше, чем ничего. Ведь смысл жизни, если вы забыли, состоит в формулировании. В поисках точности. Дневник подразумевает описание времени. В идеале – каждой минуты вашей бесценной жизни. Между нами, никакой цены для посторонних, особенно для прохожих, ваша жизнь не имеет, но только до тех пор, пока не описана. Это связано с проблемами имени (не имеющее имени – не существует), слишком глубокими для данной темы.

Скромная мелкая мысль, которой я хотел поделиться, состоит в следующем. Почему бы не пойти дальше идеала ежеминутного дневника? Ведь идеал или предел, как заметил Поль Валери, есть манера брюзжать. Как бы выглядела проза, в которой описана каждая секунда нашей жизни? И почему бы не давать каждой секунде имя? Кажется, что исполнение столь эпического замысла потребовало бы уникальной памяти, удерживающей всякую секунду, да еще и ее имя. Но разве не в удержании времени и состоит цель дневника?

Думается, что последовательное описание нескольких тысяч секунд заняло бы у нас остаток дней. Ведь внутри каждой секунды сокрыты тайные, вложенные друг в друга, царства. И не можем же мы ограничиться сухим описанием: проползла 17-я секунда. Из подобных описаний и состоит львиная доля нечитабельной письменности. Безликая секунда ничем не отличается от безымянного дня, никчемного года или мелькнувшей, незаписанной жизни.

Пока я писал этот мудрый текст, пролетело немало неповторимых секунд, которых мне уже не описать. Я просто не помню каждой из этих трех сотен секунд, этих ночных красавиц, убитых на моих глазах моими руками. Кроме одной, которая случилась с минуту назад: секунду звали Матильда. Она рано умерла, но я ее помню. Помню юной: длинные черные волосы, бледное лицо, синие глаза и пухловатые губы, тонкая талия, прозрачные крылья... Как она трепетала, как приникала ко мне. Она стонала, рыдала и шептала мое имя. Нам обоим казалось, что следующая секунда придет не скоро. Быть может, никогда. Черные косы Матильды струились по желтой подушке. Я целовал ее в шею, в какой-то момент мы сплели наши пальцы. Пока я обладал Матильдой, из ночного окна доносился жутковатый скрежет банки, которую в лунном сиянии ворочал бездомный. Как водится, метнулась птица. Матильда вскрикнула и откинула голову.

Потом, когда она, кажется, выскользнула из комнаты, за окном нежно и важно прошелестели колеса. Долетел бархатный звук дверцы лимузина. На подушке осталась еле заметная вмятина от хрупкой спины. Не была ли Матильда украдена? Не сбежала ли в черном лимузине? Не шепнула ли она в числе прочего: "Ухожу от тебя..."

Так или иначе, ее не вернуть. Но знание о разлуке не умножает грусти, ведь я был счастлив с ней как ни с кем. Был счастлив секунду, которую теперь не забыть. Матильда, тебе посвящаются эти слова. Мгновенье с тобой стоило вечности, от которой не осталось ни слова.




Илл.: Remedios Varo (Rompiendo el círculo vicioso)