Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

читатель

ПОХИЩЕНИЕ



Оказался в гостях у Кознеров, и Марк, вводя в дом, сразу предупредил, что все спят. В доме и вправду было темно и я разглядел силуэт спящей в кресле Лены. «Будь осторожен, может побежать старик, – сказал Марк, – он иногда бегает во сне». Действительно, рухнул стул и прямо перед моим носом пронесся бормочущий старик с закрытыми глазами.

Лена проснулась и сказала, что как раз видела меня во сне, очень рада моему приходу и сейчас позовет еще кого-нибудь "из моих". Пока новые гости собирались приехать, Марк, как гостеприимный минотавр в лабиринте, водил меня по темным комнатам и задавал каверзные вопросы и задачи, выдающие мое трагическое невежество. Так, он привел некую известную загадку, для отгадки которой всего лишь требовалось знать происхождение слова «моллюск». Мне пришел в голову глупый «мозг» и совсем нелепый «лоск», но я постеснялся произнести это вслух, честно признавшись, что как раз недавно читал об этимологии "моллюска", но, увы, забыл. «Увы, забыл», – всякий раз повторял мой «ответ» Марк. В его голосе не было осуждения, скорее сквозило подтверждение грустных догадок. Далее явилась группа шумных и, видимо, мне знакомых гостей, с которыми мне было не очень интересно, несмотря на интеллектуальный провал с Марком.

Когда эти новые гости уже собирались уходить, пришел еще один мужчина богемного вида, лет 40, но выглядящий моложе, с которым мы мгновенно нашли общий язык. «Ровня», – подумал я. У него были длинные, вьющиеся волосы, но сильно приглаженные и намасленные, как у маньяка. Он был остр на язык. Мне казалось, что мы сдружились. Наступал разгар ночи, было пора возвращаться домой, и я вспомнил, что без машины. «А вы далеко живете?» – спросил я ровню. Он вдруг с предельной, почти вызывающей холодностью ответил: «Я живу очень далеко. Так далеко, что вы (взглянул почти с презрением) не можете себе и представить.» «Ах ты скотина,» – подумал я. Марк и Лена, вне сомнений, предложили бы остаться у них, но, предваряя их предложение, я заявил, что могу работать только в домашних условиях, за родным столом. Будто я непременно собирался поработать этой ночью (тут бы и догадаться, что сплю). И я помчался вослед ушедшим шумным и многочисленным гостям. Но внизу, увы, уже никого не было. Шагах в ста, над пустынным перекрестком, мигал фонарь.

Я побежал в сторону перекрестка в надежде их нагнать, и действительно их увидел. Они сидели в огромном транспорте, похожем то ли на трамвай, то ли на паровоз или космический корабль. Жестяная обшивка в нескольких местах обуглилась. Я махал руками и кричал, но водитель (в тускло освещенной кабине за рулем сидел, как я заметил, наш бухгалтер) меня не заметил. Он не вполне справлялся с управлением махины на обычной дороге, и исполинский этот трамвай на моих глазах въехал на аллею. Полетели, как спички, несколько могучих деревьев. «Слава богу, хоть нет полиции», – подумал я простую мысль и забежал вперед, чтобы еще раз помахать руками. И хотя махина уже взревела, бухгалтер меня заметил и притормозил.

Через дыру в обшивке я забрался вовнутрь. Там восседала некая группа, чья функция, как я понял, принимать новеньких. «Куда садиться?» – спросил я. «Вам нужен господин Смысл, – сказали они, – ищите Смысла. Только имейте в виду, что он вдруг может сорваться с места». «Но как мне его искать? Выкрикивать в темноте? Это кличка или имя?» Они с недоумением на меня посмотрели. «Вы не первый, кто сюда попал, и потому целесообразно следовать заведенному порядку». «Но я наверняка первый, кто сам сюда влез!» – гордо возразил я и сказал еще что-то, как мне казалось, здравое о бессмысленных поисках Смысла. Тут я осознал, что разговариваем мы не по-английски и не по-русски, и все обстоит серьезнее, чем хотелось. И даже тот, кто сидел за рулем – всего лишь копия бухгалтера, чтобы мне было понятнее. Были мало на себя похожи и Кознеры. Разве так звучит их фамилия? И разве вместо люстры у этих не висел на проводе светящийся моллюск? И разве могло у реальных Марка и Лены в доме быть сто пятьдесят комнат? А ровня, превратившийся в зверя? Не исключено, что все, что я вижу – это беглый, крайне небрежный перевод чего-то непостижимого на язык моих представлений о мире. Смысл в том, что он неуловим, а если он на тебя налетел - ты его не поймешь.

Трамвай оказался необозримым. Он состоял из бессчисленных спален, анфилад и огромных залов с головокружительно высокими потолками. Где искать господина Смысла? Кто-то, добрая душа, вложил мне в руку его портрет. Взглянув, я опешил: это был спящий старик. "Имейте в виду, он передвигается с огромной скоростью". «Но зачем мне его искать? – спросил я душу. – И что этот старик может знать обо мне? Как мне вернуться? Я могу работать только дома.» «Если вы не найдете Смысла... боюсь, вам придется остаться здесь».
читатель

Матильда: In Memoriam



Джон, кажется, Ле Карре где-то советует: писатель должен писать 6 тысяч слов в день. Могу ошибиться с цифрами, но мысль передаю верно. И я с ней согласен. Если не выдавливать из себя – любой ценой! – прожиточный минимум слов, дар уходит. Мало кто из непишущих авторов понимает, что неписательство есть акт презрения к дару. Ибо в даре, вопреки этимологии, нет ничего дармового. Расплачиваться за дар следует написанным словом. И далеко не любым: дар не обманешь. Когда я говорю: "Пишите даром", – меня понимают далеко не все.

В свете тезиса Ле Карре, даже дневник – лучше, чем ничего. Ведь смысл жизни, если вы забыли, состоит в формулировании. В поисках точности. Дневник подразумевает описание времени. В идеале – каждой минуты вашей бесценной жизни. Между нами, никакой цены для посторонних, особенно для прохожих, ваша жизнь не имеет, но только до тех пор, пока не описана. Это связано с проблемами имени (не имеющее имени – не существует), слишком глубокими для данной темы.

Скромная мелкая мысль, которой я хотел поделиться, состоит в следующем. Почему бы не пойти дальше идеала ежеминутного дневника? Ведь идеал или предел, как заметил Поль Валери, есть манера брюзжать. Как бы выглядела проза, в которой описана каждая секунда нашей жизни? И почему бы не давать каждой секунде имя? Кажется, что исполнение столь эпического замысла потребовало бы уникальной памяти, удерживающей всякую секунду, да еще и ее имя. Но разве не в удержании времени и состоит цель дневника?

Думается, что последовательное описание нескольких тысяч секунд заняло бы у нас остаток дней. Ведь внутри каждой секунды сокрыты тайные, вложенные друг в друга, царства. И не можем же мы ограничиться сухим описанием: проползла 17-я секунда. Из подобных описаний и состоит львиная доля нечитабельной письменности. Безликая секунда ничем не отличается от безымянного дня, никчемного года или мелькнувшей, незаписанной жизни.

Пока я писал этот мудрый текст, пролетело немало неповторимых секунд, которых мне уже не описать. Я просто не помню каждой из этих трех сотен секунд, этих ночных красавиц, убитых на моих глазах моими руками. Кроме одной, которая случилась с минуту назад: секунду звали Матильда. Она рано умерла, но я ее помню. Помню юной: длинные черные волосы, бледное лицо, синие глаза и пухловатые губы, тонкая талия, прозрачные крылья... Как она трепетала, как приникала ко мне. Она стонала, рыдала и шептала мое имя. Нам обоим казалось, что следующая секунда придет не скоро. Быть может, никогда. Черные косы Матильды струились по желтой подушке. Я целовал ее в шею, в какой-то момент мы сплели наши пальцы. Пока я обладал Матильдой, из ночного окна доносился жутковатый скрежет банки, которую в лунном сиянии ворочал бездомный. Как водится, метнулась птица. Матильда вскрикнула и откинула голову.

Потом, когда она, кажется, выскользнула из комнаты, за окном нежно и важно прошелестели колеса. Долетел бархатный звук дверцы лимузина. На подушке осталась еле заметная вмятина от хрупкой спины. Не была ли Матильда украдена? Не сбежала ли в черном лимузине? Не шепнула ли она в числе прочего: "Ухожу от тебя..."

Так или иначе, ее не вернуть. Но знание о разлуке не умножает грусти, ведь я был счастлив с ней как ни с кем. Был счастлив секунду, которую теперь не забыть. Матильда, тебе посвящаются эти слова. Мгновенье с тобой стоило вечности, от которой не осталось ни слова.




Илл.: Remedios Varo (Rompiendo el círculo vicioso)