Category: архитектура

Category was added automatically. Read all entries about "архитектура".

Странные сближенья: две Делии, одна тема (О.М. и Х.Л.Б.)

Кто может знать при слове расставанье —
Какая нам разлука предстоит?
Что нам сулит петушье восклицанье,
Когда огонь в акрополе горит?
И на заре какой-то новой жизни,
Когда в сенях лениво вол жует,
Зачем петух, глашатай новой жизни,
На городской стене крылами бьет?

И я люблю обыкновенье пряжи:
Снует челнок, веретено жужжит.
Смотри: навстречу, словно пух лебяжий,
Уже босая Делия летит!
О, нашей жизни скудная основа,
Куда как беден радости язык!
Все было встарь, все повторится снова,
И сладок нам лишь узнаванья миг.

(О. Мандельштам TRISTIA (Я изучил науку расставанья, фрагмент)



Мы расстались на перекрестке у площади Онсе. Я следил за тобой через улицу. Ты обернулась и махнула на прощанье.

Между нами неслась река людей и машин; наступало пять часов обычного вечера, и мог ли я знать, что та река была печальным неодолимым Ахероном. Больше мы не виделись, а через год ты умерла. И теперь я вызываю в памяти ту картину, и всматриваюсь в нее, и понимаю, что она лгала и за обыкновенным прощаньем скрывалась бесконечная разлука.

Сегодня после ужина я остался дома и, пытаясь разобраться во всем этом, перечитал последнее наставление, вложенное Платоном в уста учителя. Я прочел, что душа в силах избежать смерти, уничтожающей тело.

И теперь я не знаю, что истина - убийственный нынешний комментарий или тогдашнее бесхитростное прощание.

Ведь если души не умирают, в их прощаниях и впрямь неуместен пафос.

Делия, однажды, у какой реки мы свяжем слова этого неуверенного диалога и спросим друг друга, вправду ли в одном из городов, затерянных на одной из равнин, были когда-то Борхесом и Делией.

(Х. Л. Борхес, "ДЕЛИЯ ЭЛЕНА САН-МАРКО" фрагмент)
читатель

Экономия средств

"Или же: я сплю,
просыпаюсь и вижу перед собой сидящего зверя и ощущаю страх. Но во сне может быть наоборот. Я чувствую страх, и это требует объяснений. И тогда я вижу во сне сфинкса, придавившего меня. Сфинкс не порождает ужаса, его появление объясняет гнетущее чувство." (Борхес)
А мне снилось, что бегу марафон. Долго и нудно, пока вместо финиша не проснулся, что, наверное, лучше. Сон пытается внести в наспех придуманный им сюжет состояние тела - учащенное сердцебиение после снотворного, и этому ходу присуща внутренняя, чисто сюжетная логика, не связанная с логикой биографии актера. Мог пробежаться и по крышам вагонов летящего поезда, но прижимистым сном была избрана низкобюджетная версия.
читатель

Памяти дня

Сегодня, помимо дождя, дали такие иссиня-синие небеса, тревожную радугу в полнебосклона, а в другой половине - млечно-желто-туманное, в котором парил краснобрюхий самолетик; отмытые дождем иззелена-зеленые прически пальм, а в зеркальном небоскребе - отражения сияющих якобы внутренним светом облаков ... - что вспомнил чью-то фразу: "Цвет - дар небес". И этот дар совпал с их цветом. И цветом глаз подруги. Редкостной, подозрительной красоты выдался день. Второй за жизнь. Не спим ли.
читатель

Памяти Хоттабыча

Лазарь! иди вон.
»
Своенравие памяти состоит в непредсказуемости забвения. Никогда не угадаешь, на основе каких умозаключений она уничтожает важное и создает культ никчемной детали, которую помнишь десятилетиями и с которой, видать, понуро явишься на Страшный суд. Хотя гонять там будут по первоисточникам. Нет сомнений что в глубоком детстве я не избежал прекрасной сказки Лазаря Лагина. А избежал ли предисловия? Думаю, да. Предисловий в то доисторическое время я, кажется, еще не читал. Прошу простить за эти дивные абзацы: семаджик умер, новый клиент оказался фикцией, сам же lj так и не научился ничему простому. Вернемся к нашим мудрецам. Способность читать предисловие (игнорируя произведение) сформировалась позже, вместе с гипоталамусом. С годами оценки претерпевают неизбежную метаморфозу. Теперь предисловие к сказке мне кажется не менее неожиданным, чем казались приключения Вольки ибн Алеши, и не менее трагичным, чем судьба старика, попавшего в услужение к пионеру: "Сотни и сотни лет прошло с тех пор, как впервые были рассказаны эти сказки, но представления о счастье долго еще связывались, а в капиталистических странах у многих людей и по сей день еще связываются с сундуками, битком набитыми золотом и бриллиантами, с властью над другими людьми. Ах, как мечтают те люди (капиталистические, ясное дело - В.А.) хоть о самом завалящем джинне из старинной сказки, который явился бы к ним со своими дворцами, сокровищами! Конечно, думают они, любой джинн, проведший две тысячи лет в заточении, поневоле отстал бы от жизни. И возможно, что дворец, который он преподнесет в подарок, будет не совсем благоустроен с точки зрения современных (капиталистических, само собой, - В.А.) достижений техники. Ведь архитектура со времен калифа Гарун аль Рашида так шагнула вперед! Появились ванные комнаты, лифты, большие, светлые окна, паровое отопление, электрическое освещение... Да ладно уж, стоит ли придираться! Пусть дарит такие дворцы, какие ему заблагорассудится. Были бы только сундуки с золотом и бриллиантами, а остальное приложится: и почет, и власть, и яства, и блаженная, праздная жизнь богатого "цивилизованного" (кавычки-то неспроста: не отсюда ли пошли "так называемые цивилизованные страны"? - В.А.) бездельника, презирающего всех тех, кто живет плодами своих трудов. От такого джинна можно и любое огорчение стерпеть. И не беда, если он не знает многих правил современного общежития и светских (советских уж - следовало бы писать - В.А.) манер и если он иногда и поставит тебя в скандальное положение. Чародею, швыряющемуся сундуками с драгоценностями, эти люди все простят. Ну, а что, если бы такой джинн да вдруг попал в нашу страну, где совсем другие представления о счастье и справедливости, где власть богачей давно и навсегда уничтожена и где только честный труд приносит человеку счастье, почет и славу? Я старался вообразить, что получилось бы, если бы джинна спас из заточения в сосуде самый обыкновенный советский мальчик, такой, каких миллионы в нашей счастливой социалистической стране." Ну и ну. Это ж какую лампу нужно было тереть, чтобы и тут наскрести преимущества нашей системы.

читатель

Радостный эпизод



Откуда я знаю Елену Крузенштерн и как впервые попал в их огромный дом, сказать трудно. Мир иерархичен, и если наши жизненные круги и пересеклись каким-то узким сегментом, то чисто случайно. Я не богат и нельзя сказать, что славлюсь происхождением. Вчерашний студент, я недавно устроился на какую-то работу, не стоящую описания. Так или иначе, но я побывал в их белоснежной усадьбе, где был представлен Сержу Крузенштерну, его благообразному отцу и, разумеется, самой Елене, которой тайно и сильно понравился, чего не мог не почувствовать. Как и того, что факт присутствия случайного человека в их обществе не понравился Сержу. Даже в имени его было что-то железное и глубоко мне чуждое. Его хищный нос выдавал так называемую цельную, волевую натуру. Неприятный монетный профиль. Зато Елена Крузенштерн несколько раз меня нечаянно коснулась. Ее слегка припухлые, нежные губы на прощание шепнули мне что-то вроде: «еще увидимся».
Collapse )
читатель

Приватное

Из письма, адресованного diceyr: "Вы делаете меня тоньше". Чего не скажешь о ее жирном, ржавом замке. Боюсь цитировать. Этика. Тексты - как осколочное ранение. Не каламбуры, как у... (меня и имя мне - легион), а бездны. Сверкающие, если они могут сверкать. Попросил ее написать роман, если не сложно. Отказала.
читатель

Gormenghastиана

Масса цитат потусторонней красоты.

"Солнце палило сквозь щелки штор, золотистыми лентами обвивая пьедестал одной из скульптур, покрывая тигровыми полосами пыльные доски полов."

“Нечто, задевая потолок головой, бесшумно приближалось к ним, как единое целое. При всем его нечеловеческом росте, оно как бы и вовсе роста не имело. То был призрак не просто высокий — неизмеримый: Смерть, надвигающаяся подобно природной стихии”.

Не это ли Нечто или нечто ему подобное, в которое не следует соваться, и убило Мервина Пика? И поселило в крепости, сотканной из небезызвестной темной материи...

Если загробная жизнь (блаженная ль или влачимая) происходит в символической недвижимости, сколачиваемой еще здесь, то семижды стоит прикинуть, прежде чем разнести вдребезги очередную пригоршню прозрачных минут. И без того тающих, исчезающих, улетающих. Ты, стало быть, сам строишь собственный рай или хотя бы домишко на его глухой, адской окраине.

Так один будет жить в клаустрофобичном флигельке единственного неологизма, другой – ютиться в четверостишии, сочиненном за 30 лет до кончины, третий, с семьею – в утлых комментариях на чужих елисейских полях, четвертый – в промозглых хрущобах советской повести, пятый, разменявший срок на блески застолий, – в лоскутном одеяле под сводом чужого моста через Стикс. И, кусая друг другу локти, все эти горемыки будут стараться не замечать очертаний серьезных Irreal Estate.

Меж тем у Пика, в западной части – своя башня. «Неровно заляпанная черным плющом, торчит средь стиснутых кулаков бугристой каменной кладки, как изувеченный палец, святотатственно воткнутый в небеса”.
У Кафки не хуже (ибо не меньше) – свой замок. У Чехова, на востоке, степь, дом, дама с собачкой. У Борхеса, на юге – Укбар, страна. У Гоголя с Белым на двоих Петербург чуть ли не в центре. Джойс выстроил себе бесконечный Дублин и нескончаемый день. Бродский – Венецию. У Музиля поместье плюс приусадебный мегаполис. У Платонова фешенебельный котлован. У кого-то – висячие сады. У кого-то – паркетная зала. У Данте и вовсе свое все. (...)

Накопил ли ты на недвижимость, друг мой? – спрашиваешь у себя. «Завтра же! Завтра!» – вечный ответ.