Category: путешествия

читатель

(no subject)

"Французская фирма заплатит за смерть сотрудника, умершего от секса в командировке" (BBC)

Пора переезжать в эту гуманную страну. Хоть внукам что-то оставишь.
читатель

(no subject)

"Автор путешествует по местам, где более двух тысяч лет назад жил и работал Аристотель"

Кем работал-то? Как кем, директором прогулочной школы.
читатель

(no subject)

"Очень недоволен «Превращением». Конец читать невозможно. Несовершенно все, почти до самого основания. Рассказ получился бы гораздо лучше, не помешай мне тогда служебная поездка".
(Ф. Кафка, "Дневники")
читатель

Пересказывая сон своими словами

В атеистической зоне Рая принято считать, что Бог совершил самоубийство, поскольку разочаровался в творении. В частности, Он ожидал большего от венца природы, который так и не выдержал испытания свободой воли. В других зонах по-прежнему убеждены, что Он жив, ходят в астральные храмы и воскуривают Творцу эфирные лайки. Взаимного туризма между зонами не наблюдается: на каникулах души усопших предпочитают навещать Землю в виде призрачных НЛО.
читатель

Однажды в Мексике

В.Паперный

Не садитесь в зеленое такси

Кто бы мог подумать, что где-то могут быть автомобильные пробки хуже, чем в Москве! Я сижу в еле ползущем такси в Мехико-сити. Полчаса назад я должен был быть в студии архитекторов Рикардо и Виктора Легоррета, отца и сына. Звоню их пиар-директору Марисе и начинаю извиняться.
— А никто вас и не ждал вовремя, — смеется Мариса. — Вы не в Америке. Расслабьтесь.
В моей гостинице висит плакат: "Никогда не останавливайте такси на улице. Это опасно. Если вам нужно такси, обратитесь к нашему портье. Он вызовет машину с проверенным водителем." Мариса предупреждала меня о том же, но добавила: "Если уж вам придется ловить такси на улице, то по крайней мере не садитесь в зеленые. Эти самые опасные." Из какого-то чувства противоречия я остановил именно зеленое и сейчас веду оживленный диалог с водителем. Он знает ровно пять английских слов. Я примерно столько же испанских. Тем не менее, мы понимаем друг друга. Когда мы наконец добираемся до места, водитель вместо того, чтобы ограбить меня, дарит мне свой любимый диск Guarachas Immortales и пишет на нем по-испански: "Моему другу Владимиру от Фернандо с нежностью".
Вот и верь после этого плакатам в Мексике.
Студия когда-то была частным домом Рикардо. Теперь, после развода, он построил себе новый, а старый превратил в офис. Дом стоит на крутом склоне горы. Мариса подводит меня к лестнице без перил, висящей над обрывом. Это пострашнее зеленого такси.
— Вы, конечно, знаете, — говорю я Марисе, — что в Америке строительная инспекция немедленно запретила бы работать в здании с такой лестницей.
— Конечно, — отвечает она, — но мы не в Америке. Если вам страшно, я проведу вас другой дорогой.
— Ну что вы, что вы, совсем не страшно, — отвечаю я.
Лучше упасть в пропасть, чем в глазах юной Марисы.
Оба, Рикардо и Виктор, говорят по-английски, но Рикардо, вопреки ожиданиям, говорит более свободно. Он много работал в Америке. Он более раскован и выглядит более уверенным в себе.
Рикардо часто говорил о "магическом мире Мексики". Я прошу его объяснить, что это такое.
— Мы, мексиканцы, любим говорить, как просто мы устроены, — объясняет он. — Это, конечно, ложь, мы чрезычайно сложны. Cложность, возможно, идет от смешения культур: индейской, испанской и мусульманской. От индейской культуры мы взяли масштаб, вы увидите это в пирамидах Теотиуакана. От испанской — интеллектуализм. От ислама — мистику и интенсивность цвета. Все вместе создает магический мир Мексики.
— Архитектор Сезар Пелли как-то сказал мне, что для него главная задача — создавать пространства общения. — А для вас?
— Он аргентинец, — отвечает Рикардо. — Аргентина и Чили гораздо ближе к Европе, чем мы. Мы готовы время от времени выйти на улицу и поучаствовать в общем празднике, но потом нам необходимо уйти в наше индивидуальное пространство. Поэтому стена это, возможно, главный элемент мексиканской архитетуры. Тяжелая несущая стена как нельзя лучше выражает наше стремление к обладанию землей, к замкнутости и к безопасности.
Входит Мариса и протягивает Рикардо листок с обширной программой на ближайшие три дня. Сегодня она и младший архитектор Виктор Фигуроа покажут мне небоскребы комплекса Хуарез, потом обед, потом реконструкция колледжа Ильдефонсо с фресками Орозко. Завтра посещение нового дома Рикардо. Послезватра — пирамиды.
Рикардо довольно кивает головой, программа составлена правильно. Вот только ресторан выбран неверно.
— Нет, нет, — говорит он, — вы просто обязаны пойти в мексиканский ресторан в гостинице Шератон. Я позвоню туда и закажу для вас столик.
Когда Мариса, Виктор Фигуроа и я пришли в ресторан и сказали, что мы от Рикардо Легоррета, я наконец понял магическую силу его имени. Нас провели мимо очереди, посадили за лучший столик, нас обслуживали семь официантов и кормили неслыханно вкусной едой. Когда мы попросили счет, нам сказали нет, нет, синьор Легоррета уже за все заплатил. На следующий день я дожен встретиться с Марисой около Монте Тауро, нового дома Рикардо, его самого там не будет, но служанка нам откроет. Не желая повторять эксперимент с зеленым такси, я обращаюсь к портье, он делает кому-то знак, и через минуту подъезжает красная Тойота. Никаких признаков такси на ней нет, но портье объясняет, что все в порядке, машина проверенная.
Сегодня суббота, город опустел, и мы добираемся до Монте Тауро чуть раньше времени. Машина уезжает, а я лезу в сумку за бумажником и обнаруживаю, что мой бумажник с паспортом, билетом, кредитными карточками и деньгами бесследно исчез. Видимо, вылезая из машины, я уронил его на пол машины, а жулик-водитель, конечно, заметил и ничего не сказал.
Подъезжает Мариса, я, сбивчиво рассказываю ей о случившемся, мы звоним в дверь, нам открывает служанка, Мариса рассказывает, служанка всплескивает руками и начинает артистично причитать по-испански.
— Если бы это произошло в Америке, — бестактно говорю я Марисе, — у меня еще были бы какие-то шансы, а здесь, в Мексике...
— Немедленно звоните в американское посольство, — перебивает Мариса, — они должны выдать вам временные документы, потом сразу в гостиницу, может быть, они знают водителя.
Звоню в гостиницу. Дежурная задает только один вопрос на безукоризненном английском:
— Вспомните, какого цвета была машина.
— Красного.
— Перезвоните, пожалуйста, через 20 минут.
Служанка принесла крепкий кофе и печенье. Мариса пытается меня успокоить:
— Выпейте кофе, расслабьтесь, мы вас не бросим.
Я пью кофе и постепенно до меня доходит масштаб катастрофы — в чужой стране, без языка, без денег, без документов. Но делать нечего, надо ждать 20 минут. Я оглядываюсь по сторонам и вижу, что нахожусь, возможно, в лучшем творении Рикардо. Чтобы понять, как устроен дом, снова выхожу на улицу.
От улицы он отгорожен глухой стеной. Войдя в калитку, оказываешься в довольно узком проходе, слева сам дом, справа еще одна глухая стена. Пройдя еще немного вперед, видишь дверь слева. За этой дверью тебя встречает точно расчитанный театральный эффект. Ты в маленькой белой прихожей. Прямо на тебя смотрит женщина, народная деревянная скульптура. Слева вверх уходит довольно узкая лестница на второй этаж, стены и потолок на лестнице выкрашены в ослепительно-малиновый цвет. Справа открывается сложное пространство: большое светлое помещение гостиной с темным старым паркетом, белыми потолками и книжной полкой во всю стену. Дальше, за стеклянной стеной, разбитой на квадраты, открывается что-то вроде мексикано-японского сада (вот он, синтез культур) с красной глиной вместо песка и кактусами вместо камней.
Поднявшись по малиновой лестнице на второй этаж, попадаешь в ванную со стеклянным потолком и еще одной малиновой стеной, а затем в спальню с терракотовой стеной, еще одной книжной полкой во всю стену и коллекциями фотоаппаратов и часов.
В этом доме видны следы влияния всех трех культур: это пространство, разворачивающееся по мере твоего продвижения по нему, примерно как в Дороге Мертвых, соединяющей пирамиды Теотиуакана, это европейский рационализм и, наконец, это интенсивность цвета, заимствованная на Востоке.
— Владимир, — слышу я голос Марисы, — пора звонить в гостиницу.
Затаив дыхание, набираю номер.
— Водитель нашел ваш бумажник и привез его в гостиницу, — говорит дежурная, — я держу его в руках. Послать вам его с водителем или держать до вашего возвращения?
Я смотрю на Марису. Она сияет, а мне стыдно.
читатель

Великое Хао

В холодильнике делается то же, что в книжных шкафах. Давеча лихорадочно искал приспичившую книгу "Сознание", пока не пришел к мысли, что легче заказать еще раз. По ходу поиска наткнулся на залежи, которыми немедленно обложился. Хотя Умбертова "История красоты" и плохо сочетается с Travels with a Tangerine. Можно сказать, потерял сознание. Где-то на третьей полке точно таился сыр нужной консистенции, соленоватый. Организм помнит, а сыр был таков. Но неожиданно наткнулся на забытую соленую рыбу, еще в хорошей форме, и рядом — лишь пригубленный швейцарский шоколад. Да простят меня боги чтения и демоны пищеварения.
читатель

Земля доверчена до метки

Великого don_carlosа, фотоглаз и ухо века, остроумца и моего деликатного друга поздравляю с завидным немноголетием! Желаю ему перетасовать желания так, чтобы выпали самые крупные и отчаянные, ну а мелкие, а мелкие потом. И новых феерических работ, проектов и прожектов, невиданных дотоле блюд, особенно японской кухни, особенно by Katsu-Ya, неслыханных птиц, блюд из птиц, путешествий, летающих рыб, блюд из читающих рыб, остановок, книг, и блюд из летающих книг, и тайных знаний, или осоловелым словом: любви. И к ней, и к жизни, и к себе. Падетруа в том же составе. Тем самым, желаю обычной для Дона Карлоса бурной жизни с щедрыми, как океаньи брызги, приступами счастья! И ощущения: живу!...
читатель

Вирхилио Пиньера



ГРАФОМАНИЯ


Все писатели, от самых великих до простых писак, были вызваны на суд в пустыню Сахара. Сотни миль могучая армия шла по раскаленным пескам, напрягая свое острое ухо, чтобы не пропустить обвинение. И вдруг попугай вылетает из палатки. Уверенно приземлившись, он распушает перья и треснутым голосом – это старый попугай – говорит:
"Вы обвиняетесь в преступлении – графомании."
И тут же возвращается в палатку.
Ледяной ветерок гуляет по писательским рядам. Головы их сомкнулись: короткое совещание. Самый выдающийся выходит вперед.
"Будьте добры..." – говорит он палатке.
Тотчас возникает попугай.
"Ваше Превосходительство, – говорит делегат, – Ваше Превосходительство, от имени моих коллег хочу спросить: сможем ли мы продолжить писательство?"
– Ну, конечно! – реагирует попугай, чуть ли не взвизгнув, – понятно, что вы можете писать столько, сколько вашей душе угодно.
Неописуемое ликование. Обожженные губы целуют песок, братские объятия, кто-то даже выхватил перо и бумагу.
"Это следует записать золотыми буквами", – шепчут они.
Попугай, еще раз покинув палатку, произносит приговор:
"Пишите столько, сколько хотите, – он прочищает горло, – но это не освободит вас от обвинения в преступлении".


(пер. с англ., возможны мелкие отступления)